Книга Ниенна. Благословленная Смертью, страница 125 – Наталья Русинова

— Не кидают, — согласилась Герда. — А Ингвар — это кто?

— Братец мой старший, он кольчужным мастером при слободе состоит. А Йохан — младший. С тех пор, как тятька с матушкой померли, болеет сильно, болтать не может. Только плачет и тянет «ээээээ», как козленок новорожденный. Местные говорят, проклятье на нем, да только лекарь осенью приезжал, смотрел на него, ничего злого не нашел…

Девочка доверчиво тараторила без умолку, не замечая, как переглядываются подруги. Герда слушала болтовню, и лицо ее потихоньку смягчалось. Сама ведь сирота, не понаслышке знает, каково это.

— Вы бы посмотрели на моего братика, госпожа некромансерка? — дрогнувшим голосом вдруг пискнула Хелена. — Вы-то, поди, проклятия знаете! Может, и снять сможете?

— Посмотрю, — поколебавшись, ответила Ниенна. — Снять сразу не обещаю, но, если на нем и вправду сильные злые чары, можно отвезти твоего братишку в Ахенбург. Там его целители с дипломом посмотрят, может, и придумают что-нибудь.

— Лучше бы у нас дома полечили, — вздохнула Хелена. — Ингвар не хочет уезжать, мы тут-то пару лет как осели, только из нужды вылезли. Работать-то в семье некому, кроме него…

— Решим этот вопрос, — коротко пресекла все дальнейшие препирания Ниенна и протянула девочке руку. — Лезь ко мне на седло, так быстрее до слободки доберемся.

*

Кузнечная слобода стояла неподалеку от болот, богатых рудой, но на высоком сухом пригорке. Топи тянулись на много верст на закат. С противоположной стороны село подпирали низенькие заснеженные горы, поросшие зелено-рыжим ковром из сосен, елей и лиственниц.

Само поселенье оказалось шумным и богатым. Только не слышно было коровьего мычания в хлеву, не гуляли по заснеженному двору куры, поджимая лапки, не бегали заросшие грязно-белым руном барашки. Зато отовсюду доносились стук и звон, гремели тележные колеса, ржали заливисто лошади, гоготали мужские голоса, перебрасываясь шутками и прибаутками, порой совершенно срамного толка. Вот со двора, отгороженного от улицы высоким частоколом, мимо которого проезжали девицы, раздалась громкая брань. Из нее следовало, что некоему Миколе следовало бы придерживать норовистую кобылу за шею, а не за жопу, как собственную женку. Невидимый Микола не остался в долгу и с хохотом ответил, что любой на свете женке криворукий Устяг ни за что не вбил бы гвоздь мимо подковы, а раз вбил — пусть и получает копытом по хребтине.

Сразу видно — рабочая слобода. Царство мужчин, пропахшее деревом, огнем и железом. Да уж, ни один упырь в здравом уме и трезвой памяти сюда не сунется, обойдет поселение десятой дорогой. Проще уж вояку подгулявшего у крепости поймать. Кузнецовая кровь, может, и вовсе ядовитая для нечисти.

Однако ж ошивается в округе волкодлак, который явно ничего не боится. Ниенна невольно поежилась. По всем признакам выходило, что здесь он обитал, будучи человеком. В лес уходил охотиться, спускать жажду крови и убийств на вольном выгуле, а затем возвращался сытым и довольным. Может, и близкий родич тех самых Миколы или Устяга.

Но на кого он охотился-то? Неужто до других деревенек добегал и потом возвращался? И все молчат при этом, и не ходят вооруженными, и детей так далеко отпускают? Ниенна оглядывалась по сторонам, пытаясь подметить что-то подозрительное — и не находила ничего. Чистота вокруг невероятная, аж плюнуть в канаву стыдно. Дорожки к домам метены, бревна в стенах гладкие, каждая щелочка законопачена. Никаких худых амбаров да покосившихся крыш. Нет и огородов с капустой, морквой да репой, но по снующим туда-сюда людям было видно — живут справно, не нуждаются. Одеты хорошо, даже у баб и детей шубейки на меху. Не соболь, конечно, но белка с бобром пушились хотя бы на вороте и рукавах даже у мальцов, цеплявшихся за мамкину юбку. Что уж говорить о молоденьких и румяных красавицах? У Ниенны зарябило в глазах от кокошников, расшитых бисером да жемчугами, от цветастых платков с шелковыми кистями, от бус в два-три ряда, от звенящих в такт походке височных колец. Сразу видно — новоиспеченные жены, любимые, обласканные, наряжаемые, как куколки. Ручки гладкие, грязной работы в поле и на репище давно не видевшие.