Онлайн книга «Кликуша»
|
Прасковья наклонилась к лицу великана и коснулась губами его лба. Потрескавшиеся губы Ваньки расплылись в улыбке. Казалось, большего счастья великан в жизни не испытывал. Он поднял руку, осторожно ткнул Прасковью в живот указательным пальцем и замычал. — Все в порядке, Ваня. И с малышом, и со мной все в порядке. А теперь ты очнулся, и мне совсем спокойно. Ей и вправду было спокойно, когда она смотрела на Ваньку. Поэтому, когда пришла ночь, она, не задумываясь, легла, как привыкла – рядом с великаном. — Так теплее, Ваня, – сказала она и подложила под живот несколько еловых веток для удобства. Закрыв глаза, Прасковья вдруг улыбнулась и запела. Мелодия колыбельной полилась серебристым ручьем в ночной темноте. Великан замер, птицы смолкли и весь лес затих, прислушиваясь к нежным звукам. Говорила маменька: Не ложися с краюшку, Бродят возле краюшка Горюшко с бедою. Они вниз утянут, В омуте утопят, Останется маменька Горевать одна… Маменьку я слушала, И ложилась к стеночке, К стеночке бревенчатой, Чтоб спокойно спать. Не страшно мне горюшко, Горюшко бедовое. Пусть уходит прочь оно Под мою кровать… В ту ночь Ванька уснул с улыбкой на лице. * * * Прасковья с нетерпением и трепетом ждала того момента, когда она сможет прижать к сердцу своего ребенка, который с каждым днем подрастал в ее чреве. Но она не думала о том, что вторые роды будут такими же тяжелыми, как первые. Когда-то давно мать пошутила, что это только в первый раз рожать больно, а в последующие разы младенцы чуть ли не на ходу из баб вываливаются. Так эта шутка врезалась в память Прасковьи, что она была спокойна насчет предстоящих родов. И вот, в одну из темных весенних ночей, у Прасковьи начались схватки. Она вылезла из шалаша и принялась ходить по поляне взад и вперед, чтобы отвлечься от боли. Земля под ногами была влажная и холодная, голые ступни стыли и немели. Но Прасковье было все равно – боль резко усиливалась, росла, как огромный снежный ком, и когда терпеть ее стало невмоготу, Прасковья упала на колени, глухо застонала, закусив зубами край своего, и без того рваного, платья. Когда по ее ногам потекло что-то теплое, Прасковья решила, что это воды, и что терпеть осталось недолго – ребенок, наверняка, вот-вот родится. Но взглянув на землю под собой, она увидела, что все вокруг потемнело от крови. Кровь текла по ее ногам, капала на землю, боль пульсировала, накатывала сильнее раз за разом и разрывала тело Прасковьи. Она чувствовала, что и в этот раз все идет не так, как должно идти, но не знала, что делать, как помочь себе и ребенку. В прошлый раз ее кое-как спасли, а теперь что? Она умрет? Прасковью затрясло от этих мыслей. Наверняка, всему виной поганый бес, что сидит в ней. Это он держит ребенка внутри, не дает ему выйти наружу. — Ваня! – закричала она. Но крик прозвучал тихо, великан даже не пошевелился. Прасковья хотела доползти до него, но не смогла, тело не слушалось, ноги и руки словно онемели. Повалившись на землю, она взвыла от боли, закусив нижнюю губу до крови. — Ваня! Ваня! – закричала Прасковья, вложив последние силы в этот крик. Из глаз ее хлынули горячие слезы, кровь все текла и текла по ногам. Она взглянула на серое предрассветное небо и начала шептать одними губами молитву. Но очередная схватка накрыла ее такой мощной волной боли, что Прасковья задохнулась, а потом тело ее напряглось, выгнулось дугой, глаза закатились, она затряслась, забилась в судороге, и вдруг вскочила на ноги и расхохоталась жутким смехом. |