Онлайн книга «Русалочье солнце»
|
Долго ли стояла так Любаша, унесли далеко её мечтания, насилу в лес ночной вернулась. Замерцали звёзды, затопил месяц алым сиянием лес: каждую веточку видеть можно, каждая травинка на виду. Вот заяц застыл под кустом, глядит испуганными глазами на тень, что отделилась от полусгнившей берёзы, на одном добром слове та стоит. Зубы у живой тени светились, как гнилушки, острые, длинные, сама обёрнута в истлевший плат. Личико старушечье, морщинистое, волосы седые растрёпанные. Неужто кикимора? Цыкнула та что-то сквозь зубы да пошла мимо зайца по делам своим, чегой-то ей силы да времечко своё на ведьму зелёную тратить? Застыла Любаша столбом, то-то диво-дивное, никогда доселе кикимор не видела. Кто-то сказывал, что девы они с куриными лапами, кто-то – что бабы тучные с когтями звериными. А они вот какие. Книга-то зренье дала Любаше ведьмовское, всякая нечисть теперь как на ладони! То-то интересно, то-то весело! Вот бы весь лес ночной обходить, под каждый куст заглянуть, небось, нечисти тут уйма. Раздался тут за её спиной шёпот, лёгкий, едва слышный, будто кто-то в самое ушко ласково уговаривает, мягко настаивает: — Уноси с собой книгу древнюю, великую. Избрала она тебя, прими её, и будете связаны с ней до самого гроба. Спрячь ото всех, никому эту книгу не показывай, знания в ней страшные, столпы мира в ней заключены. Береги как зеницу ока, пуще души и жизни. С нею ты станешь провидицей да защитницей, мстительницей да спасительницей. Честь то великая – одной из дочерей Его стать, служить ему, в руки Его душу свою бессмертную отдать. Потемнело у Любаши в глазах, подкосились ноженьки. Да что с ней творится, что делается? Не того Любаша хочет, претит ей злая власть. Любви ей нужно, мужа доброго, деток. На кой ей тайны мирские и духовые, зачем ей судьбы чужие вершить, коль свою исковеркаешь? Болью чужой и своей жизненный путь выстилать, знать, сколько страданий приносишь, ещё и похваляться тем! Разжались ладошки, выпала чёрная книга из них, пропала в серой траве. Бросилась Любаша прочь, а шепчущие голоса всё догоняют её, со всех сторон раздаются, будто каждая травинка Любашу молит, уговаривает: — Вернись, глупая, счастье своё упустишь! От книги убежишь, да от себя и отца Власа никуда не денешься! Могла ты от него защититься, отвести от себя беду, а теперь житья поп тебе не даст! Мать твоя собственная тебя ему отдала на потеху, ни за отцовой, ни за братниной спиной уж не скроешься, доберётся он от тебя, к греху склонит, в геенну столкнёт! Всё равно нашей станешь… Да не обернулась Любаша, побежала мимо пожарища, едва не задохнувшись от едкого дыма, что всё ещё поднимался к тёмно-синему небу. И лезли чёрные, покрытые припорошенным пеплом мхом, невидимые в ночи коряги ей под белые ноженьки, хватали за ступни тонкие корневища, тянулись сучковатые ветви, преграждая путь. Скрежетало что-то то с одного бока, то с другого, мельтешило, наполнился лес чёрными тенями, что так и норовили настичь её, вернуть обратно к чёрной книге… Закричала Любаша, упала, да только послышались рядом человеческие голоса, вот они, бежать всего ничего. Мигом затих скрежет, замолк страшный лес, ничего не осталось в нём, кроме привычного ночного движения: то там веточка шелохнётся от ласки ветерка, то тут выпрямится примятая травинка. Будто и не было настигающего со всех сторон ужаса. Ничего уж в тишине не слышалось, кроме таких близких голосов, озабоченных, тревожных. |