Книга Русалочье солнце, страница 84 – Рина Солнцева

Злобный, низкий вопль прорезал вечернюю закатную тишину, пронзительно впился, будто осиное жало, в деревенский покой. И забились на привязях собаки, заскрежетали зубами, захрипели, срываясь с цепей. Захлебнулись стоном в хлевах коровы и козы, заполошились, сбивая копыта, налегая на стены, искали выхода на волю, тошно им стало, жутко. Бросились из деревни вон кошки да крысы, понеслись в сторону леса серой лентой, чуяли грядущий морок. Только люди, слепые, глупые, не видели зла, молчало их древнее чутьё.

Долго ещё покровские рассказывали антоновским, передавался сей сказ из уст в уста, как встала мёртвая ведьма в пылающем доме, как завопила нечеловеческим голосом так, что пали на землю пролетавшие мимо птицы. Видно было сквозь провалы окон, как горящая фигура в мучениях бросалась от одной стены к другой, выла, царапаясь в стены, не в силах выйти наружу. Горели огромные чёрные крылья её, била она ими о крышу и стены, пытаясь подняться в воздух, да не хватало сил вылететь в окно. И носились по стенам чёрные тени, будто свора птиц залетела в избу, лилось из окон визгливое многоголосие множества нечистых существ, что пришли провожать в последний путь свою бесовскую сестру, умирающую в агонии среди бушующего жара.

Утихали постепенно крик и визг, пала на пол огненная фигура, охватило пламя избу, не стало видно в окнах ни теней, ни пылающего факела – всё заслонил очищающий огонь. Плясал он по стенам, рвался прочь из дома сквозь окна, вылизывая оранжевыми языками голубовато-серую вечернюю темноту, бросая кровавые тени на бледные, искажённые страхом лица.

И стояли безмолвно мужики и бабы, кто мог, тихонько шептал молитву, да вязла она в зубах, вылетали из головы слова. Всё застил собой ужас, царило в глазах беспросветное пламя, а в ушах – собачий вой да детский плач. Но никто не смел сделать хотя бы шаг, тронуться с места, бежать от сковывающего всё тело страха, который объял весь двор у ведьминой избы возле самого леса. Вгрызалось жадно пламя в потолок, вот уж и рухнула крыша, окатив искрами весь люд, у кого сарафан занялся, у кого рубаха, тянулись огненные светлячки к непрошенным созерцателям. Долетели светлячки до Кондратьевского сарая, быстро занялось пламя, заплясало на крыше, побежало споро и к дому. Завопила Фёкла, заголосила, бросилась детей выводить да скот, кинулся за ней и муж, отбросив в сторону вилы…

Тут-то и вспомнил люд, к кому сперва идти следовало. Отец Влас бы рассудил, что с ведьмой делать, вдруг кол бы сказал в грудь ей вбить или сжечь вместе с чёрной кошкой? Уж он бы помог, не случилось бы с Кондратьевским домом беды, не перекинула бы мёртвая бесовка пламя на их избу. Святые отцы испокон веков знают, как с нечистью бороться, хоть с живой, хоть с мёртвой. Отец Серафим, тот в нечисть не верил, говорил, люди, они сами бывают похлеще нечисти, вот кого бояться надо. И было от таких слов люду сельскому обидно. И Лукерью подчас защищал, дескать, не вам её судить, пусть колдует, коли хочет, ей самой за свои грехи отвечать, за ваши ответите сами. А отец Влас всегда Лукерью недолюбливал, посматривал хмуро, коль объявлялась в церкви. Вот уж кто бы утихомирил нечисть!

Как затушили избу, пошли всем скопом к отцу Власу. Дома его не оказалось, сообщила о том недовольная матушка Варвара, увидев на своём дворе ватагу ошалевших от смерти и пламени, припорошенных пеплом деревенских, галдящих от ужаса. Пошли мужики да бабы в церковь, радуясь, что молится о них отец Влас в святом месте, что ещё там может священник-то делать? Только он ни сном ни духом, что к нему вся деревня движется, был занят он совсем другим.