Книга Русалочье солнце, страница 42 – Рина Солнцева

— Помоги-ка мне всё в узел собрать, разбросала я тут свои пожитки, ничего в темноте не вижу – попросила ведьма. Данила наклонился, встал на одно колено, принялся собирать травяные узелки. Ведьма свечи затушила, и, сделав вид, что потянулась к травяной связке, уколола руку Данилы ножом.

— Что это меня ранило в траве, не змея ли? – поднёс парень руку к лицу, да в темноте не видно ничего, уже и зелёные свечи почти догорели. Заструилась по руке кровь, потекла на алчную землю.

— Ах, да то нож мой, думала уже, что потеряла, – запричитала Лукерья. – Прости, друг сердечный, как придём ко мне, так промою рану, тряпицей перевяжу. Вроде и неглубокая она, да мало ли, антонов огонь разольётся, захвораешь ещё.

— Да сам дома справлюсь, чай, не смертельна рана, и похуже бывало – пробурчал Данила, наскоро траву сухую в узелок побросал, – пойдём уже, как твои зелёные свечи догорят, опасно нам тут быть. И без того полночи с Лешим без толку проболтали.

Расстались Данила с Лукерьей у околицы, проводила ведьма любимого взглядом. Мрачная кручина оставила на его челе печать, видно, тоскует он, места не находит себе. Да только вот не по ней тоскует, и боль от того полоснула, будто ножом.

Как пришла ведьма в избу, достала нож, хотела было приворот на крови сотворить, сильный, чёрный: осталась на ноже капля Данилиной крови, для обряда хватит. Да только что не возьмёт ведьма в руки, всё валится, душа не с ней рядом и даже не с Данилой: поняла ведьма, что увела из леса Акулина дочь свою, Дарью, и ищет теперь Данилка её. Вон даже леса ночного не испугался с русалками, к Лешему на поклон пошёл, всё ради этой Дарьи делает, что уж с осени мертва. И к чертям во ад идти грозится, и знает Лукерья, что и на это бы пошёл Данила. Неужто сильно так любит свою ледяную русалку? Неужто готов для неё что угодно сделать, лишь бы найти?

И охватила ведьму злоба, жгучая, всепоглощающая. Казалось, от жара сейчас одёжа вспыхнет, займётся как лучина, дышать от того пламени тяжело, всё тело горит. И мысль одна мечется, покоя не даёт: не видать Даниле мёртвой девы, не вернётся русалка в реку. Всё для того ведьма сделает, пусть придётся костьми лечь, в ногах у Самого распластаться. Не держать ему никогда ладони её ледяные в своих руках, не смотреть в застывшие зенки цвета тины. Отвадит она его от мертвячки, зачем она ему, коль есть на свете Лукерья, живая, горячая, любящая?

Полыхнуло пламя в очах, схватила ведьма нож, да порез себе глубокий нанесла, кровь побежала по белой коже. Зашептала горячо, полились нечестивые слова, задрожали в воздухе. Заплясали по углам тени, потянули длинные прозрачные лапы к Лукерье, дрожали от радости: зло в воздухе разлилось, выпросталось на улице, полетело над светом.

А на другом конце деревни, в избе Успенских, где уж давно спали все домашние, пошатнулся Данила, потемнело всё перед взором. Присел на лавку, за грудь схватился: опалило пламенем сердце, кровь побежала быстро, будто конь ретивый с места сорвался. Померк свет, чернота разлилась, повалился парень на бок, да так и лежал до самого рассвета. Не заметил, как сгустились тени над его головой в ночной тьме, как кружили над ним, будто вороны над побоищем.