Книга Русалочье солнце, страница 36 – Рина Солнцева

Ох, как стало у Данилы на душе беспокойно от её слов, муторно. Куда же теперь бежать, чтоб найти ту русалку? Кто мог её обидеть?

Попрощался Данила с русалками, повернул обратно. Шёл да думал, к кому идти, у кого помощи просить. Видимо, снова придётся отправляться на поклон к Лукерье: пусть она русалок никогда не видала, так с другой нечистью знается. Вот и расскажет, как Лешего позвать да кикимор, вдруг они что про русалку Дарью слышали? Может, Водяного сможет позвать, да Данила готов всё дно речное перерыть, чтоб милую найти, под каждый кустик заглянуть.

Хоть Данила и не был уверен, что пропавшая по весне дочь вдовы Акулины и есть его знакомая, всё же звал её про себя Дарьей: раз русалка имени своего не помнит, так ей то имя Данила даст. А что, доброе имя, славное, сама та дева стала для Данилы даром: не кололо доселе так сладко сердце при мыслях о какой-то девице, не занимала ни одна думы его. Чуть задумаешься, так приходят в голову образа-видения, сидит в них Дарья на мураве влажной, поглядывает очами смарагдовыми, луна в них отражается.

Да вот только как подумал парень о Лукерье, сразу камень на душу упал, придавил грузом. Не по нраву была Даниле Лукерья, тревога при мыслях о ней к сердцу поступает, стучит оно часто-часто, да не от любви великой. Нет, красивая она, пригожая: очи как мёд, коса толстая, кудрявая, чистая медь с золотом. Но взгляд у неё колючий, пусть речи медовые, да в меду том чувствуется яд. Растворяется тот яд в сладости, сразу его и не учуешь, уж только когда гибнуть начнёшь, тогда уразумеешь, с кем связался. Попадёшь к такой в сеть, не выпустит. Но хоть и думалось о Лукерье с неохотой, вот которую ночь приходила лукавая красавица к Даниле во сне: только глаза закроешь, так снятся её покатые плечи, завитки волос на лбу, ресницы длинные, будто лисий мех… А как утром встанешь, так плеваться от тех снов хочется. Видать, и правда она сильная ведьма, раз не выходит из головы. И хотелось бы выбросить да переступить, да как то сделать?

И не вытерпел Данила, отправился на следующий день к колдунье. А она будто ждала его, даже бровью не повела, как на пороге увидела: сразу за стол усадила, яств понаставила, отвару налила с мёдом, будто гостя дорогого привечала. А сама всё ластится: то рукой заденет, будто невзначай, то плечом навалится, словно что-то подать решила или на столе поправить. Сначала отшатнуться от неё хочется подальше, даже гадливость какая-то по телу пробегает, да сменяет её сладкая дрожь, голова кружиться начинает.

Лукерья уж и волноваться начала, что не подействовал её приворот. Были у неё мысли и сделать Данилу своим учеником: а что, стал бы и полюбовником, и колдуном. Вместе бы вредили люду сельскому, вместе бы на шабаш к Самому летали. И тогда не надо было бы отбиваться от наглых бесов, что так и норовят лапы распустить. А вот коль колдун прилетел с ведьмой, что женой стала ему, так поглядывают уважительно на неё, лишь облизываются. Вот так и счастье бы обрела, и навет Хозяина выполнила.

Да только не увидела она в Даниле искры, дара, что позволил бы ему овладеть искусством колдовства. Не верит он ни в чёрта, ни в Бога, такому и чёрная книга в руки не дастся, знает то Лукерья и сама. А зря, мужик, коли способный да прилежно злу служит, ох каких высот достичь может, Сам ему все дороги откроет, чуть ли не под руку к величию поведёт. Говорит Сам, что сильнее мужики в волшбе, но и спрос с них больше.