Книга Русалочье солнце, страница 107 – Рина Солнцева

Вывели отца Власа ноги сами на крыльцо, и не вспомнил, как дошёл. Залит поповский двор красноватым светом: бесовской сегодня месяц, кровью налился, не к добру то. А в красном мареве стоит посреди двора та, кого Влас боялся увидеть и тогда в лесу, среди русалок, и сейчас. Изменила смерть Дарью, да не лишила красы. Только стала та краса нечистой, сатанинской. Не дарит она умиления и нежности, не хочется к такой красе прикоснуться и обладать ею. Прелесть то бесовская, чарование василисковое. Больше стали её глаза, зелены да светятся, будто у кошки, власы долги и прямы, будто нити намокшие, не медью уже отдают – зеленью да тинным цветом. Нет больше щёчек круглых, что расцветали алым, нежны её губы, да бледны, будто лепестки кувшинки. Мёртвая краса, врагом человеческим подаренная, водой речной омытая.

— Сгинь, нечистая, – только и смог прошептать Влас, но сорвался его голос, перешёл крик на шёпот. Застыл в горле комок, ни вздохнуть, ни слова молвить. Стоять лишь столбом придорожным да глазеть в очи бездонные, полные тьмы и зла.

— Сгину я, да только с тобой вместе, – молвила русалка, глухим был её тоненький и звонкий прежде голосок. Сделала дева шаг к нему, колыхнулись полы рясы мокрой рубахи, посыпались с волос влажных увядшие цветы. Пахнуло Власу в лицо тиной да сырым полотном, могилой речной повеяло – отступил он было на шаг, да так и встал соляным столбом. Не слушаются попа ноги, застыл на месте, будто вкопанный. Дёрнулась тень его чёрная, скривилась, будто дерево после бури сильной. А вот у девицы, что стояла рядом с ним, не было тени, не падала она на твёрдую, утоптанную землю двора. Нет у нежити тени, пусть и имеют они плоть – тень есть душа человеческая, а их души не принадлежат им, в руках князя мира сего они заключены.

Сейчас убежать бы, за дверью спрятаться, перед образами святыми на колени упасть и до зари поклоны бить, лоб в рану кровавую расшибить, только бы не видеть лица этого бледного, красным лунным светом залитого. Но приросли ноги к собственной же тени, окаменели ступни, не оторвать.

— Не убивал я тебя, ты же знаешь, – попытался закричать священник, но из горла вырвался сип, сам едва понял, что произнёс. – Не я твой убийца, сама руки на себя наложила. Я тебя в реку не толкал, не топил, в том сама ты виновата. От меня живой ушла.

— Тело, может, и ушло ещё живым, а душу тогда ты мою убил. От боли она тогда померла, уже неживое тело ты тогда из рук выпустил. Пусть и ушло оно само, да уже тогда нежитью я стала. А что потом сталось, так в том я сама виновата, мой то грех. За него сейчас расплачиваюсь, сам видишь. Но твой грех страшнее, кровавее, – молвила русалка, и стыла от голоса её кровь, поднимались волосы на затылке. Тянет от неё сыростью и холодом, как от могилы разверстой, да туда-то и заведёт речная бесовка отца Власа, не выпустит уже.

— Нет на мне греха, это ты грех воплощённый, дьяволова блудница. Завлекла меня в сети свои взором чистым, речами кроткими, обликом ангельским. А у самой душа гнилая да порочная, коль ты руки на себя наложила! Не может человек с божьей искрой в душе грех такой совершить! Значит, была в тебе червоточина, была слабина, коль враг человеческий смог тебя на это толкнуть. А потому не вини меня! Коль отступилась ты от Бога ещё при жизни, так нет в том моей вины!