Книга Колдовская ночь, страница 63 – Александр Матюхин, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

Дом бабки Глаши опустел. Деревянный забор вокруг дома давно покосился и местами сгнил. Двор зарос травой. Торчали огромные лопухи, высохшие стебли подсолнечника, кусты ежевики. Сквозь заросли можно было увидеть крыльцо, чёрный провал дверной коробки, окна без рам. Недавно ко всему этому прибавились следы пожара.

Егор был бы рад, чтобы вместе с запустением исчезла и вся бабкина порча, но этого, конечно, не происходило. Раз или два в месяц он приходил к дому, заглядывал через забор, не зная, что хочет там увидеть. Холодок страха полз по затылку, между лопаток. Соня советовала никогда больше туда не ходить. Мало ли что. Но он всё равно приходил, смотрел, боялся до дрожи, а потом возвращался домой, к больной жене и детям.

Часто Егор прокручивал в голове шальную мысль – а что бы он сделал, если бы увидел бабку ещё раз? Что сказал бы ей? Принялся бы угрожать, как тем вечером, или убежал бы, не чуя ног?

Правильный ответ подвернулся внезапно, спустя шесть лет после исчезновения бабки. Рано утром старуха прошла мимо его дома – седая, босоногая, морщинистая и жёлтолицая. Баба Глаша походила на мертвеца, выбравшегося из могилы. Распахнутый вязаный халат развевался на осеннем ветру, под ним виднелась грязная ночнушка, скрывающая сухое скрюченное тело.

Егор, выезжающий из двора, резко вдавил тормоз. Автомобиль заглох, и в наступившей тишине было слышно, как баба Глаша звонко цокает языком. Будто во рту у неё цеплялись друг за дружку два вязальных крючка.

Между глаз зародилась тупая ноющая боль, растёкшаяся по скулам. Егор провожал бабку взглядом, пока она не свернула с дороги в узкий проулок, ведущий к её дому. Цоканье разносилось по улице ещё несколько тягучих минут.

Егор выскочил из машины и побежал в дом, споткнулся на пороге, упал, содрал в кровь кожу на ладонях, пополз на четвереньках через порог.

— Соня! – закричал он страшным голосом. – Соня! Мы уезжаем! Она вернулась!

3

Филипп приехал из города в десять утра, купил продукты в магазинчике у дороги. Ветер будто сошёл с ума, был колкий, ледяной, неприятный и всё норовил выдрать пакеты из рук. Под ногами размывались клочья утреннего тумана.

В доме во всех окнах горел свет. Олька боялась темноты и, когда отца не было, включала все лампы, даже в ванной, в туалете и в аквариуме. Её нельзя было за это винить.

Едва он поднялся на крыльцо, распахнулась дверь. Олька, босая, в шортиках и маечке, рванула к нему, запрыгнула, обвила ногами и руками.

— Папочка! Тащи меня! – мягкие губы потёрлись о щёку.

— Помощница! – добродушно проворчал Филипп и пронес дочку вместе с пакетами через порог.

Олька была лёгкой, костлявой, в мать. Иногда Филипп даже стыдился, будто он её плохо кормил. Подсовывал жирные куски мяса в борще или готовил ей бутерброды с маслом и колбасой, но Олька упорно не поправлялась, зато последние пару лет стремительно вытягивалась и вымахала почти на полтора метра. И это в шесть с половиной лет!

— Тётя Маша когда ушла? – спросил Филипп, складывая пакеты на стол.

Соседка Маша, женщина лет шестидесяти, давно разведённая и без детей, жила одна и уже несколько лет приглядывала за Олькой, пока Филипп ездил на работу. И для неё неплохой заработок выходил, и Филиппу легче.

— Часа полтора назад. Завтрак сделала, кашу какую-то, и ушла. Велела в холод на улицу не соваться.