Книга Колдовская ночь, страница 32 – Александр Матюхин, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

— Заплачу, – торопливо кивнул Иван, открывая наощупь саквояж. Молодой, в бабьей кофте тут же пошагал к нему, протягивая ручищи, и он задвинул сумку за спину. – Не трожь! Я доктор Иван Кузьмич, веду хворую из Николаевки. Зараза у неё, для людей опасная.

Мужики встревоженно забубнили меж собой, но вожак жестом приказал им заткнуться.

— Чего ж ты, дохтур, не боишься заразы той?

— Ремесло у меня такое, заразы не бояться, – ответил Иван, с облегчением нащупывая рукоять револьвера. Взвёл курок, надеясь, что щелчка никто не услышит. – За дрова заплачу. Пустите нас, ехать нужно.

— А ну погоди-ка! – из темноты вышел мужичонка с длинным носом и пегими, уныло обвисшими вдоль щёк усами. – Я его знаю! Эта собака сутулая меня в кандалы отправила за бабу, которую я уму-разуму разок поучил!

Мужики затихли, смотря на Ивана злыми волчьими глазами. Он сразу понял, что стычки не избежать. Но теперь окончательно в этом уверился.

— Марьяна, живо на лошадь, – прошипел он сквозь зубы.

— Да как же, батюшка… – едва слышно выдохнула девка.

Жаль, нельзя было рыкнуть во всю глотку. Ну не дура ли?

— Сказано – живо! Я сам с ними разберусь…

И сделал шаг навстречу банде.

— Ефим Коряжка, забулдыга, тиран, живодёр и истязатель, – Иван попытался придать голосу стали. – Весной изуверски избил жену Агафью, скинувшую после истязательств дитя, а ей угрожал ножом, если пойдёт жаловаться уряднику, за что и был взят в кандалы. Сбежал по пути на каторгу, подлец?

— Сбежал, – с нескрываемой радостью выдохнул мужичонка. – И тебя порешу, сволочугу, и Агашку поганую, и урядника, и всех…

— Ишь какой, – лениво процедил вожак и харкнул сквозь зубы прямо в костёр. – Так получается, бабу ты Ефимке тоже должен. Вот девку мы твою и заберём, ей всё равно помирать скоро, раз хворая. А зараза нас не пугает, у Пашки хрянцузская срамная болезнь, и ничо, жрёт да бздит как здоровый.

Из-за спины раздался жалобный вскрик. Иван развернулся стремительно, сумка со звоном упала вниз, склянки да банки разлетелись по земле. Рука с револьвером словно сама собой взвилась в воздух, палец нажал на курок.

Грохот прокатился по полю, всколыхнул траву, спугнул ночевавшую неподалёку стайку скворцов. Мужик, которого он даже не разглядел в темноте, вцепился одной рукой в поводья вставшей на дыбы Ласки, но лошадь, на которой сидела бледная от ужаса Марьяшка, с визгом взмахнула копытами – и тот с хеканьем отлетел в сторону.

— Бей сукина сына! – взревел вожак. – Всех не перестреляет!

Иван успел взвести курок и пальнуть ещё раз, уже в упор – и Коряжка с воем покатился по земле, держась за живот. Но остальные налетели скопом, выбили револьвер из руки, повалили на землю.

От первого удара голова вспыхнула острой и горячей болью, в ушах зазвенело, от второго – выбило воздух из лёгких. Чей-то сапог вдавил ему пальцы правой руки в землю. Затем его подняли, растянули в стороны, и тумаки с пинками обрушились градом. Иван всё силился вздохнуть и не мог, что-то клокотало в горле, выходило наружу судорожным солёным кашлем.

Внезапно дрогнула земля. Точно во сне Иван слышал истошные крики мужиков, затем почуял, как стискивавшие его ручищи разжались, рухнул на бок и сам захлебнулся хриплым воплем – невыносимая боль раскатилась волной по всему телу.