Книга Колдовская ночь, страница 123 – Александр Матюхин, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

— Будет вам, ясноваженные, – бархатным голосом произнесла она. – Нешто за одного недоумка добрым людям жизнь портить буду? – и, не слушая благодарностей, посмотрела на старика, улыбнулась ласково: – А льстить, диду, не нужно. Лучше присаживайтесь, поговорим.

С облегчением выдохнув, мужчины торопливо уселись на лавку.

— Откуда, светлая маронка, да куда путь ведёшь, не во гнев будь спрошена?

— Еду с Дальнеюжья, из имения Золотополье до святой обители, в честь чудесника Реколы названной. Обет дала, что путь одна проделаю и дары богатые отвезу – в благодарность за наследство, что досталось мне от упокойных Мокича и жены его Ялины, – голос девушки оборвался. Старик Свербысь придвинулся ближе:

— Так ты, стало быть, их донька?

Она покачала головой:

— Нет, диду, Вышнеединый их детьми не сподобил. Но, помню, они часто бывали у родителей моих в Щедрицах, пока те были живы, и завсегда меня баловали. И вот недавно служитель управы по наследованным делам принёс мне грамоту за печатями. Оказалось, они, благодеятели, почти всё своё добро мне отписали, – маронка вынула тонкотканый платочек, уткнулась в него. Мужчины сочувственно молчали, только переглядывались и вздыхали.

— Так ты не Олестя ли?

— Оксюта, – поправила она.

— Ох, прости старого, попутал. Память уже не та, что прежде.

Девушка едва приметно улыбнулась и лукаво посмотрела на старика:

— Скажи, диду, а не Свербысь Гусище ли ты, Лапотным прозванный, из людей вышечтимого марона Крытеня?

— Он самый, – отозвался старик, широко улыбаясь. Взгляд его из прищуренного стал дружеским, тёплым. Прочие тоже оживились, закивали.

— Так у меня ж для тебя есть кое-что, благодеятелями моими оставленное как другу староверному, – всплеснула руками Оксюта, поднимаясь с лавки. – Погоди, сейчас вернусь, – и выскользнула за дверь.

— Это кто ж такая, дидусь? – осторожно поинтересовался тот, кого называли Тума.

— Ясноваженная и весьма богатая маронка, – отозвался Свербысь. – Я слыхал про неё. Хоть и молода, но у себя в имении сама всем заправляет. На язык остра, на руку тяжела, если в гнев ввести; но рачительна, умна и не злопамятлива. Так что, Лабусь, благодари Вышнеединого, скудоумец, что обошлось! Ей перстень особый вышнеуправцем дан: коли обидит кто маронку, драту тому быть нещадно. А ты к ней, светлой, как к придорожной давалке!

— Уйди с глаз за дальний стол! – Гнатий вновь наподдал парню по затылку. Хозяин гостильни, накрывавший на стол, глядел укоризненно: ещё не хватало из-за какого-то дурня от местной управы разнос получить. Хвала Вышнеединому, уладилось вроде.

Оксюта бесшумно появилась в дверях, оглядела всю компанию, чуть приметно нахмурилась. Задержала взгляд на Туме и нахмурилась ещё больше, но тут же улыбнулась.

— Диду, это тебе, – поклонилась она старику, протягивая изрядных размеров холщовый свёрток. И отдельно подала небольшой звякнувший мешочек. Глаза старика округлились:

— Ох, милая, нешто всё мне?!

— Да, дидусь. Там внутри и грамотка есть, писаная рукой Станко Мокича, – девушка подняла взгляд на Гнатия. – Куда ж вышечтимый марон послал вас, ясноваженные? Торжища вроде нету.

— Так мы уже к дому, светлая маронка. За ним вот в Ученище мотались, – Гнатий махнул рукой на скорчившегося в углу Туму.

— О как, – удивилась девушка. – На что ж он Крытеню? Может, знатен делами святыми в угоду Вышнеединому?