Книга Избушка на костях, страница 19 – Ксения Власова

— Ой, выбирала, не выбирала… – отмахнулась Злата. – Кровь в тебе дурная, порченная.

— Одно тебе место – у Бабы-Яги на посылках! – согласилась Купава. – Она такой кровью питается, силу набирает.

— Но мы ж не звери, сердце имеем, – вдруг вступилась мачеха. – Рука у меня не поднимется тебя выгнать в темный лес.

Прежде чем я успела ощутить хоть каплю благодарности, она продолжила:

— Сестры твои замуж выскочат, в семьи другие уйдут. А ты со мной и отцом останешься. Будешь ухаживать за нами, стариками. Ну и на Ивана своего поглядывать.

— Ага, через окно, – засмеялась Злата. – На него и его деток.

Мачеха пожала плечами:

— Ну, тоже радость ведь! О чем еще приживалке мечтать?

Купава тоже прыснула со смеха. Их веселье ножом вспороло грудь. Я с ужасающей легкостью представила эту судьбу: вечная прислужница, отвергнутая всеми и годная лишь для тяжелой работы. С годами я потеряю молодость и силу, не смогу даже увернуться от летящих в спину камней. А Иван… Он сказал, что не женится, но это сейчас. А через пять зим, десять?

Как в замерзшем озере, сквозь сковавший мою душу холод, я увидела образ Тима – счастливого, улыбающегося, ведущего под руку другую. А позади них – вереницу детишек.

Буря эмоций в моей душе, подобно вьюге, взвыла, закружила меня, и в водовороте этой стихии я вдруг тихо и отчетливо обронила:

— Не бывать этому.

Сестры от неожиданности разинули рты.

— Чего?

Я подняла на них глаза. Все, что я до этого сдерживала, рвалось наружу, словно лопнувший гнойный нарыв.

— Не буду я при вас приживалкой.

Слова прозвучали неумолимо: как обещание. В тишине безветренной ночи погасла единственная горящая на столе свеча, а за ней и огонь в печи. Изба погрузилась в темноту – пугающую, тягучую, как изнуряющий кошмар. По углам прокатились шорохи. Будто во всех норах одновременно завозились мыши.

Злата с криком вскочила из-за стола.

— Матушка, меня что-то за ногу схватило!

Ее примеру последовала и Купава. Она забралась на стол.

— Матушка, и меня!

— Что вы несете? Где огниво? – испуганно спросила мачеха. – А, вот оно…

Она защелкала огнивом, но без толку – его искры не могли породить ни малейшего огонька. С губ мачехи сорвалась ругань, сменившаяся быстрой молитвой. Короткая вспышка, так и не давшая огня, на миг осветила комнату. Сестры завопили, мачеха выронила огниво. На стенах избы проступили алые, будто настоянные на чернилах из крови узоры: завитки, брызги, пятна и отпечатки звериных лап. От бревенчатых стен пахнуло солью и железом – вонью крови.

Ворвавшийся в окно ветер подхватил подолы сарафанов сестер и мачехи, задрал их, а затем бросил в лицо каждой горстку земли, листьев и… мелких белых костей.

Меня не тронули – ни ветер, ни темнота. И я, замерев, не понимая, что делать, осталась за столом. Язык словно прилип к нёбу, я не могла проронить ни слова. Лишь смотрела на изукрашенные кровью стены. В некоторых местах узоры, будто затягивающиеся раны, покрылись коричневой корочкой.

Чья-то рука ухватила меня за косу и, резко потянув, заставила подняться.

— Ведьма паршивая! – заорала мачеха, выставляя меня за дверь. – Иди туда, откуда пришла!

— Сгинь! – вторила Злата сквозь рыдания. – Пусть тебя лес заберет!

— А Баба-Яга кости твои обглодает! – крикнула Купава.

Мгновение, и я оказалась на крыльце. Дверь за моей спиной захлопнулась. Послышался звук поворачиваемого ключа в замке. Затем шорох, грохот, будто кто-то придавил дверь с той стороны чем-то тяжелым.