Книга Шесть зимних ночей, страница 83 – Владимир Торин, Мария Покусаева, Надя Сова, и др.

Либерти на секунду обернулась на Смерть, которая, нагнувшись, подняла стеклянную бутылку, быстро ее откупорила и вытащила свернутую бумажку. Из горлышка выплыл сгусток черного тумана. До Либерти донеслись человеческие стоны и крики. Тихие звуки были едва слышны в общем шуме, но она точно знала, что кричали где-то рядом.

Пока Алан еще не приблизился, она взглядом пыталась найти того, кто стонал. А потом ее взгляд вернулся к бутылке в руках Смерти. Либерти оцепенела.

Смерть выронила бутылку, и, разбившись, стекло рассыпалось на пылинки. Последний крик отчаяния больно резанул по ушам, но и Смерть, и Либерти, и Барон проигнорировали это. Смерть раскрыла бумажку, быстро пробежала глазами текст. Она нахмурилась и поджала сухие бледные губы. Пальцы сильнее сжали письмо, и через секунду оно сгорело в ее руках.

Либерти ахнула. И почувствовала чьи-то теплые руки на своих плечах, а следом – запах имбиря, апельсина и корицы, который Алан принес с собой из дома. Ощущать приятный аромат, стоя на берегу Моря, где по другую сторону умирали люди, оказалось страшно. Мурашки прошлись по спине Либерти.

— Что это было у тебя в руках? – спросил Алан, приобняв Либерти.

Смерть покосилась на него и промолчала. Барон стукнул тростью по песку и хмыкнул, а после произнес:

— Последние слова тех, кого он убил. Письма ненависти и проклятия от тех, кто смог выжить, – его голос звучал ровно, и вряд ли кто-то мог бы расслышать в нем нотки тревоги. Его хвост нервно дрогнул. – Их здесь будет много…

Кот шаркнул лапой. Трехглазый ворон громко каркнул. И после этого сверху послышалось еще более громкое, настойчивое карканье. В небе, прямо над Богинями, парили птицы: вороны и вороны. Пальцы Алана сжали плечи Либерти чуть более напряженно, и она невольно вздрогнула.

Либерти опустила глаза и увидела, как сотни, если не тысячи стеклянных бутылок разных форм и цветов прибивались к берегу и сталкивались друг с другом. Какие-то трескались, и из них доносились звуки разрушения, человеческие рыдания и нечеловеческие вопли. Крики обрывались, и за ними следовали взрывы, лязг мечей и выстрелы.

Либерти быстро, почти грубо вырвалась из объятий Алана и потянулась к самой ближней бутылке, ухватилась за фиолетовое горлышко и поднесла к лицу. Внутри лежал такой же сверток, перевязанный тонкой веревкой. Она глубоко вдохнула.

— Может, не стоит? – послышался сбоку взволнованный голос Алана. Он присел рядом и рассматривал фиолетовое стекло так, словно никогда не видел ничего подобного.

— Может, не стоит, – согласилась Либерти, но все равно открыла бутылку и вытащила письмо.

От бумажки исходил слабый черный дым.

Позади послышались звуки сильных ударов – три раза подряд. Богини сражались молча. Либерти вздохнула. Алан был прав: ей было совершенно ни к чему вскрывать чужую ненависть и окунаться в разрушенные жизни и надежды незнакомых ей людей. Но разве могла она оставаться в стороне, когда Война пришел в мир, в который когда-то она сама хотела прийти?..

Либерти раскрыла письмо.

И заплакала.

В нескольких метрах от круга, созданного Богинями, продолжали собираться растерянные жители Города. Кто-то наблюдал за Богинями, кто-то нес бутылки вина, коробки печенья или йольские кексы. Йоль, да и все остальные праздники Колеса года почитались в Городе особенно сильно, и пропускать их люди посчитали недопустимым. А раз явились Богини, то и жители не имели права замыкаться в себе. Никто не хотел обидеть создательницу Города.