Онлайн книга «Наш двор»
|
Зато теперь она помнила свой сон. А Петя Мякишев той ночью действительно лежал на кушетке в комнате с глухими шторами. В этот раз он «поплыл» сразу, в самом начале занятия, но директор не оставлял его в покое: — Семью шесть? — Сорок… — ныл Мякишев. — Врешь, сорок два! Семью семь? — Сорок… семь? — Девять. Молодец, голубчик, молодец! Вот он, миг ясности, ощущаешь? Петя ощущал. Как будто прежде он был отделен от всего остального мира стеклом, покрытым морозным узором, а сейчас подышал на него и постепенно начал различать контуры. Точнее, не он подышал, а Андрей Иванович, великий человек, — а Петя был маленьким, незначительным, и ему оставалось только повиноваться… — Пятью три? — Пятнадцать! Но к горлу уже подкатывала знакомая тошнота. Ясность длилась недолго — как если бы вслед за слоем инея начало таять и само стекло. Таблица умножения, бесконечно делясь и множась, расползлась до размеров Вселенной. Мир вокруг Пети Мякишева, только-только ставший понятным, начал рассыпаться на неисчислимое множество деталей и подробностей. Все, за что он мысленно пытался ухватиться в тщетных поисках опоры, распадалось на составляющие, переставало быть похожим на себя. Не осталось ничего цельного, привычного, надежного. Он видел и ощущал, как пульсируют кишки внутри нянечки, которая подслушивала за дверью, как ускоряется танец частиц в горячей трубке лампы у него над головой, как бегут внутри стен особняка мыши, а внутри мышей по ниточкам сосудов бежит кровь… Петя повернул голову и уставился на директора, стиснув от напряжения зубы (твердая скорлупа, уходящие в кость корешки, мягкое месиво внутри). Под окном на ветке снежноягодника (раздутые ягоды, хлопающие под ногами, брожение яда в суховатой пышной мякоти) качнулся утренний воробей (клещи на розовой коже под перьями, вибрирующие хрящики в горле, недозревшее яйцо, медленно ползущее наружу). И только Андрей Иванович оставался серым и непрозрачным. Петины глаза потемнели, в уголках рта выступили пузырьки слюны. Лампа над кушеткой замигала, полыхнула оранжевым светом и с тихим хлопком погасла. — Арсюша обкакался, — вдруг сказалось у Пети самой собой. — Что? — метнулся к нему Андрей Иванович. Навис сверху, и Петя видел его белое возбужденное лицо перевернутым. — Как ты сказал? Петя уставился на Андрея Ивановича, и снова мелькнуло бесформенное воспоминание о воспоминании — так бывает, когда звук, запах или вкус напоминают о чем-то давно и прочно забытом, но не могут поднять образ из глубин памяти, и остается только слабая рябь в сознании. — Арсюша… обкакался… — Ишь ты, смотреть научился! — Андрей Иванович склонился над Петей так низко, что тот почувствовал слабый гнилостный запах у него изо рта. — А можно, голубчик, не только смотреть, можно показывать. Учись! Дыры его зрачков расширились, превращаясь в воронки, втягивая в себя маленькое существо, прятавшееся где-то в глубине разросшегося, до боли чуткого Петиного разума, — существо, которое, собственно говоря, и было Петей. Освободившись от неудобного тела, существо ускользнуло из поля притяжения Андрея Ивановича и рванулось вверх, сквозь потолок, обрадовалось терпкому рассветному холоду и хотело бежать еще выше, к птицам, в горле которых бьется хрящевая певчая трубочка. Но другое существо, большое и непрозрачное, бывшее, вероятно, Андреем Ивановичем, сбило его, схватило и потащило в другом направлении. |