Книга Наш двор, страница 36 – Дарья Бобылева

Вечером мама выдала Люсе и Альке по стакану ряженки с вишневым вареньем, потом всплеснула руками — чуть не забыла, — и протянула Люсе конверт. Большой желтоватый конверт с одной-единственной надписью: «Люсе Волковой».

Ряженка сразу стала безвкусной и очень холодной.

— Это откуда? — шепотом спросила Люся.

— Прямо под дверь принесли, — пожала плечами мама. — На коврик. По пионерской линии?

В Люсиной голове молниеносно пронеслось: вот она говорит маме, что написала письмо неизвестно кому, дала свой адрес, и теперь этот неизвестно кто шлет ей странные предметы. А вот мама ругает ее за неосмотрительность и одновременно не верит ей, говорит, что все это глупости, качает головой: как маленькая, честное слово!

Люсе молча кивнула и унесла конверт к себе в комнату.

Из конверта на стол выскользнули: пучок перьев с засохшей кровью на стержнях, деревянная катушка, моток веревки. И еще большой высушенный стручок с ровными плоскими зернами внутри, похожими на передние зубы. Он был очень похож на улыбку, существующую отдельно от ее обладателя, как у Чеширского кота.

За стеной зазвонил телефон — теперь он стоял в маминой комнате. Трубку подняла мама, помолчала, потом сказала мягким голосом:

— Хватит хулиганить, ты же не мальчишка. Давай уже как люди поговорим.

Но на том конце провода никто не собирался говорить с ней «как люди». Люся знала, что сейчас слышит мама — размеренное негромкое урчание: «умр-умр-умр-умр…»

— Я номер сменю! — прикрикнула мама и бросила трубку.

А еще в конверте лежала сложенная вчетверо страница объявлений из старинной газеты, с ятями, рекламой крема «Лилейный», оркестрионом… И картинкой-загадкой с составленным из подручных предметов господином, под которой призывно темнела надпись «Великій УМРЪ ждетъ твоего письма». Та самая страница, которую Люся утром сожгла.

Контейнер, кстати, выгорел полностью, и во дворе еще несколько дней воняло жженым мусором.

Люсе очень хотелось кому-нибудь рассказать о том, что происходит, но она не знала, кому. Мама ни за что не поймет, только ругаться будет, она никогда ничего не понимает. Алька еще глупая, а папа далеко. Да и слов подходящих у Люси не было, чтобы все описать и объяснить, чего же она так боится. Просто она всем своим беспокойно ноющим нутром чувствовала, как с помощью этих безобидных на первый взгляд писем и звонков что-то приближается к ней, примеряется с деловитым хищным вниманием, сужает круги. И деваться некуда, и непонятно, за что ей все это, и договориться не получится. Примерно так же Люся чувствовала себя полтора года назад, когда полузнакомые ребята из коммунального барака решили, что это она разграбила их тайник в стене, за вынимающимся кирпичом. А Люся даже не знала, что там было, и возле тайника оказалась случайно — она залезла в темную щель между бараком и особняком, чтобы пописать, но признаваться в этом было стыдно, поэтому ее растерянные объяснения звучали особенно нелепо. Ребята из барака стали караулить ее во дворе, оставляли на двери подъезда гадкие надписи, свистели под окнами. Вроде ничего такого они не делали, даже почти не подходили, но от их неотвязного преследования, от ощущения, что деваться некуда, а договориться не получится, Люсе было очень страшно.

Тогда все решил папа — причем Люся даже не поняла, как. Сам каким-то образом догадался, хотя вот мама не понимала, отчего Люся перестала ходить гулять, а на все ее объяснения недоуменно хмурилась: что за ерунда, о чем ты, опять как маленькая. Папа сказал только, что поговорил с барачными хулиганами по душам. И они отстали, рассеялись, как дым.