Книга Блошиный рынок, страница 72 – Татьяна Мастрюкова

Деревенское кладбище располагалось на пригорке, огибаемом с двух сторон глубокими оврагами, по которым текли ручьи, весной — полноводные, в остальное время — едва видимой струйкой среди густого разнотравья и вездесущего кленника. Могилы прятались в кустарнике между соснами, по краю пригорка тонкой полоской шелестели старые березы. Вид отсюда был очень красивый.

Ограды у кладбища не было, но даже так было понятно, что похоронен дед чуть в стороне от остальных, как бы за чертой. И напрасно, потому что остальные могилы были с обеих сторон окольцованы текучей водой — теми самыми ручьями, что бежали по дну оврагов. А нечистая сила текучую воду перейти не может, если, конечно, это не водяная нечисть. Ходячие покойники точно не могут. Так что логичнее было бы упокоить подозреваемого в колдовстве в границах ручьев и на освященной земле.

Не то чтобы я в это сильно верил... Но и не то чтобы совсем отрицал...

Мы с папой стояли у могилы деда Власия, казавшейся очень старой и заброшенной, опутанной сухими плетьми какой-то сорной травы, с раскрошившимся, треснувшим надгробным камнем, на котором будто бы кто-то тяжелый нарочно прыгал или по которому кувалдой бил (такая у меня возникла ассоциация). На соседних могильных холмиках, даже давно не посещаемых, буйно цвела земляника, густая сочная зелень заслоняла кресты и скамеечки у могил. Выглядели они приятно для глаз.

— Ты креста над ним не ставил? — спросил я, потому что дедова могила была, пожалуй, единственной такой — всего лишь с могильным камнем. Еще одна странность.

Деревянные кресты перемежались коваными и даже сваренными из двух металлических арматурин. Над братской могилкой красноармейцев стояла железная пирамидка с красной звездой.

— Не помню, — пробормотал папа.

Но это точно была могила деда Власия: его имя, его фамилия. Наша фамилия... Что-то не сходилось: дата смерти была гораздо раньше, чем дед первый раз пришел к нам в квартиру. Ко мне.

— Убедился, что он никак не мог к тебе приходить? — не глядя на меня, страдальчески сморщившись, спросил тогда папа.

Я промолчал.

Папа добавил:

— Это был не дед Власий.

Тут я возразил:

— Нет, это был именно он и никто другой.

Я понятия не имел, каким образом деду Власию это удалось, но он каким-то образом продолжал жить. Никто не мог меня в этом разубедить. И папа не посчитал меня сумасшедшим. Не возразил, хотя очень хотел.

Мы с папой так и не решили, стоит ли теперь вбивать осиновый кол в эту растрескавшуюся, будто бы высосанную насухо землю. Могила и так казалась столетней и неприлично запущенной. Даже на краю кладбища она выглядела чужеродной среди заросших холмиков.

Может, кто-то из деревенских из суеверия все же посыпал дедову могилу солью или известью. Так предположил папа. Нам обоим было неловко и странно. Правда, я рассыпал на могиле мак из пакетика, заботливо сунутого мамой в мой рюкзак в последний момент: «На всякий случай, не повредит».

Возвращаться сюда точно не хотелось. Деда Власия здесь нет. Его нет.

Папа принципиально не сходился с дедом Власием во взглядах на жизнь еще до встречи с моей мамой. Нарочно из родной деревни уехал, поступил учиться, лишь бы никак не ассоциироваться со своим отцом. Бабушка Люба, папина мама, давно умерла, и дед Власий был в их маленькой семье высшей властью, не терпящий пререканий. Но и у моего папы характер был не из мягких. А какой еще характер может быть у сына деревенского колдуна?!