Книга Блошиный рынок, страница 67 – Татьяна Мастрюкова

Наверное, мне нужно было начать говорить обо всем самому, начать первым. Наверное.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Дед

Мне было лет одиннадцать-двенадцать, когда на пороге нашей квартиры появился дед Власий. Я давно его не видел, больше знал по рассказам и фотографиям. Но все же узнал сразу, они с папой очень похожи были внешне.

Постучал в дверь, когда родителей не было дома. Я еще удивился, думал, может, звонок испортился. Как сейчас помню, это было самое-самое начало ноября. Я остался дома с больным горлом и повышенной температурой, а папа с мамой ушли в гости к друзьям на чей- то там юбилей. Я даже рад был, что никуда не придется тащиться в такую промозглую погоденку, выслушивать идиотские сюсюканья от незнакомых теток: «Ой как вырос! Настоящий жених! На пятерки учишься?», скучать за общим столом с неинтересными взрослыми разговорами.

Дед Власий снял сапоги и сразу по-хозяйски, как был в брезентовой куртке и с торбой через плечо, прошел на кухню, хотя я не помнил, чтобы он хоть раз у нас был.

Вымыл руки в кухонной раковине и тщательно вытерся полотенцем, которое мама впопыхах закинула на подоконник. Я не сказал деду, что это кухонное полотенце, не самое чистое. Впрочем, после деда оно стало гораздо грязнее, и я тем более промолчал. Зато налил ему киселя, который оставила мама для моего больного горла и который я терпеть не мог. Даже порадовался про себя, что потом можно маме соврать — мол, весь выпил. А вот деду Власию кисель понравился. Он пил его с таким наслаждением, будто бы вкуснее напитка и не пробовал. И суп съел, и котлету с рисом. Все, что я на правах гостеприимного хозяина выставил ему на стол.

— Крепко мы с твоими повздорили, но это наши взрослые дела, с тобой мы не ссорились. Ты уж не серчай, но прошу обо мне родителям не говорить. Так бывает в жизни. Не хорошо это, но и не сильно плохо. Придет время, так все вместе соберемся за одним столом.

Я пообещал молчать. Привык доверять взрослым.

Дед Власий огляделся, кивнул и сказал с утвердительным одобрением, сильно меня этим удивив:

— Икон-то у вас нету.

— У мамы в спальне есть, — поспешил вставить я, так неприятно резануло меня дедово замечание.

Как-то раньше не задумывался, и не обсуждали мы эту тему. А тут вроде не за чистоту, не за достаток похвалил, а за отсутствие икон.

Да, удивительно, что меня это задело. Вроде наоборот, в то время быть атеистом, верящим исключительно в научный прогресс, было нормально и даже приветствовалось. Так что дедовы слова должны были восприниматься как похвала нашему здравому взгляду на мир. А я поспешил это предположение опровергнуть...

Дед заметил мою реакцию и примирительно буркнул:

— Ну есть и есть.

Посидели, поговорили по-взрослому, как мне по малости лет показалось. Посмотрел дед на мои лекарства, скривился: «Не то, все не то!» Но то советовать не стал: «Сам поправишься, без лекарств. Таблетки все выкинь».

Я уже плохо помню, о чем еще мы говорили. Вроде бы так долго и обстоятельно беседовали, а все немедленно улетучивалось у меня из памяти.

Потом дед Власий встал, на макушку мне ладонь положил:

— Сейчас я пойду, а ты спать будешь!

Как-то быстро собрался и ушел. А я, когда за ним дверь запер, еле успел до кровати доплестись, настолько быстро сон сморил.

Когда пришли родители, я уже не слышал, дрых без задних ног, зато утром мама радовалась, что помогли лекарства, что выпил кисель, поел. Не знаю. Голова была как чугунная, но горло зато практически перестало болеть. С одной стороны, вроде бы стало объективно лучше, с другой — будто бы произошло что-то неправильное, совсем не здоровое.