Книга Нежили-небыли, страница 62 – Татьяна Мастрюкова

Лежит весь в трубках, под капельницей, доходяга на последнем издыхании, а в живых зеленых глазах такая похоть, будто не руку просит погладить, а, пользуясь случаем, хочет юную девушку полапать.

Алиска подошла, села на стульчик у постели, подала руку со своими красными ногтищами, а дядька как давай ее мять, до синяков, и бормочет что-то невнятное, но будто бы похабное. И не отпускал, пока не зашла медсестра и в приказном порядке не выгнала обалдевшую от такого приема Алиску. Больше она к Афанасию не ходила, да и если бы захотела, не смогла бы уже. Он после ее визита помер.

Моя бабушка тоже ушла из жизни в больнице, но что-то я не припомню, чтобы Алиска ее навещала, а вот какого-то неприятного малознакомого дядьку – пожалуйста.

— Зачем ты вообще к нему пошла? – задала я вполне резонный вопрос, который, однако, вызвал у Алиски недоумение.

— А то ты сама не знаешь зачем? Разве ты не хотела бы быть особенной, избранной? Колдун – это избранный!

— Алис, ты сама себя послушай: избранный кем, избранный для чего? Гадости людям делать?

— Почему только гадости? Это же сила, это власть. Ты можешь делать почти что хочешь.

Чужие зеленые глаза Алиски горели фанатичным огнем тщеславного человека. Даже сейчас она не понимала, что силу и власть она получила, только не над другими, а над собой, – для чего-то или кого-то другого.

Глупая Алиска, если от колдуна силу взять и самой зло людям не делать, хоть какое, хоть кому, то страдать и болеть будешь. Власть… Не ты власть получаешь, а себя во власть отдаешь…

Бабушка рассказывала, что у них в деревне, когда была эпидемия лихорадки, больным в глаза лезло что попало.

Видения почти всегда принимали вид пожилой тетки, лет шестидесяти-семидесяти, роста среднего, а в руках – будто бы непременно плетеная корзина и клюка. Выглядывает из-за угла и смеется, и сизый язык полощется в провале беззубого рта. Кого сумеет ударить, тот непременно помрет.

Я Алиске припомнила этот случай, когда она рассказывала, как именно настигла смерть нашего двоюродного дядьку-колдуна.

Сам дядька Афанасий был здоровенный, грузный мужик, хорошо ел и пил, не отказывал себе ни в чем. С людьми разговаривал покровительственно, любил чуть что повышать голос, качать права, но никто ему в этом не препятствовал, не осаживал его.

Как-то он собрался по своим делам, никому не известным, поскольку сообщать свои планы не считал нужным, слишком много чести, и стоял на лестничной площадке, ждал лифт. Ничего не предвещало, просто обычный день из череды будней.

Лифт приехал, а в кабине какая-то незнакомая пожилая женщина, то ли с сумкой, то ли с корзинкой, стоит прямо у разъехавшихся створок двери и смотрит, ни туда и ни сюда. Как, знаете, очень любят делать коты – занимать порог с таким видом, будто бы им необходимо выйти. Или зайти. Или они намекают, чтобы ушли вы. Но вам они ни за что не скажут, что им нужно.

Дядька Афанасий, понятное дело, начал возмущаться, орать, по своей привычке, матюгаться и нерасторопную престарелую женщину поносить. Старушка сделала шаг из лифта и опять встала прямо на проходе, не давая зайти в кабину. А потом как-то очень резко вывернулась и недовольному дядьке Афанасию ударила в правый бок локтем.

Здоровый мужик охнул, покачнулся, а старуха расхохоталась: «Так тебе и надо! На поминки приду, сама не умру!»