Книга Развод. Мы забыли, как любили, страница 51 – Екатерина Гераскина

— Я бы опустила руку, юная леди. Если, конечно, она вам еще нужна, — мой голос разрезал полумрак переулка, как удар хлыста. Спокойный, тихий, но пропитанный такой ледяной угрозой, что девочки синхронно вздрогнули.

Я медленно, чеканя каждый шаг, вышла из тени. Спина идеально прямая, подбородок вскинут. Я не использовала магию, но аура подавления, которой я так щедро набралась от мужа, сработала безотказно.

Блондинка замерла с занесенной рукой, испуганно распахнув глаза. Вся их напускная спесь испарилась в ту же секунду.

Одно дело — издеваться над беззащитной сиротой в подворотне, и совсем другое — столкнуться со взрослой леди, от которой за версту веет смертельной опасностью и властью.

— Что здесь происходит? — я подошла вплотную, с брезгливым пренебрежением оглядывая обидчиц сверху вниз. — Неужели в элитном лицее теперь преподают манеры портовых грузчиков? Или вы решили опозорить свои семьи прямо на улице, как последние уличные девки?

Они попятились, отпуская свою жертву. Девочка, тихо всхлипнув, осела на брусчатку, обхватив плечи руками.

— Мы… мы просто… — начала было лепетать блондинка, бледнея под моим тяжелым взглядом.

— Молчать, — отрезала я. Мои глаза сузились. — Если я еще раз увижу, что вы подошли к ней ближе, чем на десять шагов… Я лично отправлю письмо с описанием ваших сегодняшних развлечений вашим отцам, — Я начала называть имена их родителей потому что знала их на зубок, а брошки на их платьях мне помогали. А еще у некоторых глав семей имелись грешки, о которых я тоже знала, но вслух не произнесла пока что. Потому что будучи леди Форстмар была большим нежели просто супругой мужа, и многие прегрешения их отцов и братьев ложились в тайник сначала моего мужа, а потом и императора. — И уверяю вас, я найду способ сделать так, чтобы вас вышвырнули из лицея с волчьим билетом. А теперь — пошли вон отсюда!

Их сдуло, как сухие листья на ветру. Девицы бросились бежать прочь из переулка, даже не оглядываясь. Я же медленно выдохнула, чувствуя, как унимается дрожь в руках, и опустилась на корточки перед сидящей на земле девочкой.

— Ну всё, всё, милая. Они ушли, — мягко, уже совсем другим голосом сказала я, доставая из сумочки чистый батистовый платок. Я осторожно прикоснулась к ее разбитой губе, стирая кровь. — Как тебя зовут?

Девочка вздрогнула, но не отстранилась, лишь замерла, словно напуганный маленький зверек.

Вблизи она оказалась удивительно хорошенькой, даже несмотря на свежие ссадины, грязь на щеках и дешевую, дурно сидящую форму, которая топорщилась на её худенькой фигуре.

Её волосы, растрепавшиеся во время этой безобразной уличной потасовки, тяжелым водопадом спадали на плечи.

Это был совершенно потрясающий, редкий оттенок молочного шоколада — мягкий, теплый, невероятно красивый цвет, в котором даже в тусклом свете этого мрачного переулка угадывались золотистые блики.

Такие волосы заслуживали того, чтобы их бережно расчесывали костяными гребнями и украшали дорогими шелковыми лентами, а не прятали под уродливой форменной шляпкой из жесткого фетра.

Как же я себе хотела дочку. Такую же хорошенькую. Правда характерец у нее был бы так себе, точно в отца. Его кровь не вода.

Но больше всего меня поразили её глаза. Огромные, распахнутые, они смотрели на меня с недоверием и робкой, едва зарождающейся надеждой. Цвет их был удивительным — пронзительно-зеленый, с густыми, теплыми янтарными вкраплениями вокруг самого зрачка.