Книга Ключ от чужой жизни, страница 23 – Люсия Веденская

— Я тебе что, хрустальная ваза? Почти целая уже. Всего через пару дней последний визит к врачу, и можно будет вручать диплом здорового человека.

Он усмехнулся, но взгляд остался внимательным:

— Я серьезно.

— А я — почти, — ответила я, снова помешивая остатки теста в миске, хотя оно уже давно было готово к жарке. — Правда, мне хорошо. Немного не выспалась, но это не считается.

Я не сказала, почему не выспалась. Не рассказала про ту тишину, в которой и от которой пряталась ночью. Про то, как лежала, считая свои ошибки, как овец перед сном. Но он, кажется, и не ждал объяснений, просто коротко кивнул, доверившись моему ответу.

Мы оба замолчали, но в этом молчании сегодня не было неловкости. Он стоял рядом, совсем близко. Я чувствовала его тепло, слышала, как дышит. Он слегка потянулся вперед за медом, обдал меня запахом мятной зубной пасты и теплой кожи, но я даже не двинулась.

Он все еще считал меня Леной. Все еще ждал, что я вернусь к «себе», которой возможно больше не существовало. Но сейчас, в этой тишине кухни, с панкейками на сковороде, казалось, что, может быть, эту меня, настоящую меня он тоже мог бы принять, если бы узнал правду.

В этот момент послышались шаги. Нет, не шаги даже — скорее шлепанье. Варя спускалась по лестнице босиком, сонная, в своей розовой пижаме с зайцем. В руках — плюшевая собака, одно ухо висело, как у зайца, второе торчало с крупной наспех пришитой пуговицей.

Она появилась в проеме кухни со спутавшимися волосами и чуть опухшим от сна лицом. Остановилась, зевнула широко и посмотрела на стол.

Максим тут же расправил плечи, голос стал строже:

— Варвара. А почему ты еще не умылась?

Она только еще раз зевнула в ответ без тени раскаяния. Посмотрела на панкейки, потом на меня, потом снова на панкейки.

— Кушать хочу, — сказала она серьезно, как будто это был аргумент, против которого не попрешь.

Максим бросил на меня вопросительный взгляд. Я чуть усмехнулась, пожала плечами — ну что тут скажешь?

Он театрально вздохнул, покачал головой:

— Ладно. Сегодня, в порядке исключения, сначала завтрак, потом зубы. Но только сегодня. Под честное слово.

— Честное! — радостно взвизгнула Варя и подбежала к высокому стулу у кухонной стойки.

Она вскарабкалась с такой решимостью, что плюшевая собака едва не упала. Девочка подхватила ее обратно, устроилась поудобнее и уставилась на тарелку с настоящим детским восторгом, который нельзя сыграть.

— С черникой! — сказала она, и это прозвучало как одобрение наивысшей пробы. — Ура.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Максим благодарно взглянул на меня, и в этом взгляде, наверное, было больше, чем я готова была признать.

Я смотрела, как Варя разминает панкейк вилкой, пока сок черники не начал медленно растекаться по тарелке. Следила за ее маленькой рукой, крепко прижимающей игрушку, смотрела на щеки, все еще немного мятые от подушки, и в глаза, где плескался восторг, чистый и неподдельный.

Я угадала с завтраком. Не специально, повезло, что черника была в морозилке. И только сейчас, только в этот момент, меня осенило: фиолетовый.

Сок черники, цвет теста, пятна на тарелке.

У Вари ведь фиолетовый — любимый цвет. Она сказала это лишь раз, когда только вернулась домой. Тогда я не слишком обратила на это внимание, упиваясь своими эмоциями, а сейчас от осознания вдруг стало тепло.