Книга Фрейлина. Путь домой, страница 147 – Тамара Шатохина

Перед тем, как дверка кареты закрылась, я еще успела спросить:

— Постойте! А — Его императорское величество?

— Изъявил желание убыть на прогулку верхами. Не волнуйтесь, все прекрасно, — хлопнула дверка и вскоре карета тронулась.

Я откинулась на подушки, не зная, что и думать — к Нессельроде значит?.. И что — вопросов больше не будет? Ла-адно…

Опять накатила слабость, но уже не больная, а просто усталая. Я пыталась вспомнить — не наговорила ли лишнего там, в храме, но мысли путались. Нельзя мне пить, совсем нельзя. Кажется, есть люди со слабым геном… то ли склонные к пьянству, то ли слабые перед ним — Тая из таких.

Так что — обошлось выходит?

Но — жандармы? Хотя-а… в это время к ним относились со всем уважением. Офицеры Отдельного жандармского корпуса переводились из строевых частей и попробуй еще пробейся… Требования предъявлялись неслабые: окончание военного училища по 1-му разряду, не менее трех лет безукоризненной службы в строю, кроме этого, еще требовалось успешно пройти особые испытания при штабе корпуса. Отбор был жестким, что подчеркивало элитный статус жандармской службы.

Кроме этого что еще я знала? Что разделение жандармерии на политический сыск и исполнительную часть случилось при Николае I. И кажется, Третье отделение как раз и есть высший орган политической полиции, а сам Корпус жандармов скорее придавался ему для силовой поддержки. Точных обязанностей этих подразделений я не знала — как-то не интересовалась в свое время. Но, раз Третье отделение, то мною занимается не уличная полиция, а политический сыск…

По приезду к даче Нессельроде меня учтиво выпустили из кареты, предоставив руку в белоснежной перчатке и проследив потом, чтобы благополучно добралась до входной двери.

— Был рад знакомству… до следующей встречи, Таисия Алексеевна.

Ну да…

— Отчего вы в таком состоянии, что произошло меж вами с Его величеством? — набросилась на меня мадам Нессельроде.

— Склока, свара? — подбирала я определение, — разругались вдрызг. Полагала — в крепость уже везут, в застенки. Позвольте чуть полежу, Мария Дмитриевна — плохо стою на ногах.

— Непременно. Проводите! — прозвучало резко и сухо.

Ожидаемо.

С чудовищной слабостью во всем теле я провалялась почти сутки. Что это было — просто апатия или происки психосоматики? Или я не долечилась толком, а может слишком перенервничала — какая-то причина была же? При мне все это время оставалась Юлия Олеговна — помогала во всем, что требовалось. Я много спала и неплохо ела — на аппетит мое состояние никак не влияло.

Между сном думала, куда без этого? Но старалась все больше о постороннем — например, об изменениях в собственном голосе. Фундаментально его тип — лирическое сопрано, не изменился, да и не мог — здесь влияет не только состояние голосовых связок. Но изменения в тембре точно были. Как неспециалист, я затруднялась описать их, так же, как и понять — временно это или уже постоянно. Затруднение в управлении голосом также чувствовалось, и я не рискнула сегодня взять самые высокие ноты — запросто могла сорваться в визг. Вспомнился Львов с его советом взять уроки пения у Воротникова… кажется…

Но есть ли теперь в этом смысл?

Когда мне резко — не побоюсь этого слова, похорошело, я решила прощаться с мадам Нессельроде. Поблагодарила за радушие, извинилась за беспокойство, которое доставила, понимая, что на этом — все. Я в опале и это еще мягко сказано, а она в ближнем круге. В дальнейшем наше общение, опять же мягко говоря — было невместно.