Онлайн книга «Фрейлина. Выбор»
|
— Прости. Не стоит оттягивать неизбежное — я вынужден признаться тебе… — и вот прямо так — буквально стоя у порога, Костя выложил историю своего с Меншиковым конфликта. Николай Павлович присел на край кровати и задумался… — Деньги будут возвращены, не сомневайся. А были ли свидетели твоего разговора с министром? — К сожалению. Люди в приемной — затруднюсь с именами и его адъютант, — не стал Костя уточнять, что сам не притворил крепко дверь. Он обдумал каждую мелочь той встречи, просчитал, кажется, все возможное и реакцию отца в том числе. Конечно, тому хотелось бы замять… но уже не получится. Щеки Константина пылали от стыда за эту свою продуманность, коварство и нечестность по отношению к родному человеку. Он просто не оставил ему выбора — не как единомышленнику, но как противнику. — Прекрати терзаться этим. Меншиков давно напрашивался, так и поделом… собирайся в Петергоф. Через пару часов заеду за тобой, пойдем водой, — сверив часы, Николай Павлович еще задержал долгий взгляд на смущенном лице сына, кивнул сам себе и покинул помещение. А чуть позже они шли на императорской яхте через Финский залив к Петергофу. Звучали краткие команды шкипера, журчала вода и пахло свободой… морем пахло. Костя жадно вглядывался в паруса на горизонте, но — увы… Ошалевший от последних впечатлений Ахтырцев был молчалив и немногословен, впрочем, как и всегда. Стоя на носу яхты рядом с задумчивым отцом, Костя решился: — Скажи… ранее принято было делать реверансы и мужские в том числе. Что, по-твоему, следует сказать или сделать в ответ? Вопрос не праздный, — кивнул он в ответ на вопросительный взгляд отца: — Пара дней, как перед грозой навстречу мне в сквере Инженерного замка вышел Павел Петрович. Дед… вышел и сделал тот самый реверанс — со шляпой в руке и нижайшим поклоном. А я потерялся… я стоял истуканом, забывая дышать, — старался Костя говорить спокойно и размеренно, — он был очень реален — дед. Я мгновенно узнал его… но ничего не сделал в ответ. Николай Павлович выслушал его и так же спокойно и ровно ответил: — А мне вот не пришлось. Ни разу не видел его, хотя искал этой встречи. Когда-то я любил его, Костя. Он был очень добр к нам, приветлив и играл с нами в солдатики. Мама не занималась нами вовсе. А с ним мы разыгрывали целые баталии… я безумно любил его! Мне пяти лет не было, когда его не стало. Все уже понимая, я переживал утрату глубоко в себе. Плакал ночами и безупречно держал лицо днем, иначе последовало бы наказание. Малейшее нарушение — и порка ружейным шомполом или линейкой по рукам… а однажды я лишился чувств, так сильно ударил меня о стену граф Ламсдорф. Малейшее желание мое немедленно получало запрет, вкусы и склонности принципиально не учитывались. Мы по струнке ходили, боясь не так вздохнуть! А теперь слушай внимательно… — поднял он указательный палец в белоснежной перчатке. — Да? — насторожился сын. — Это отец назначил его к нам воспитателем, предупредив: «Не сделайте из моих сыновей таких повес, как немецкие принцы». Я любил отца, но вот прошло время… он был поклонником всего немецкого, а я во всем стремлюсь к русскости. Он ежедневно ел сосиски и мясо, я же предпочитаю овощи. Он приветствовал семейные трапезы, но они всегда проходили в мертвом молчании, а я так не могу, порой и обед превращая в рабочее совещание. К чему это? У меня не хватало времени на вас и не было игр в солдатики. Но воспитателем для вас с Сашей я выбрал добрейшего Жуковского. А еще Литке, который возможно и докучал тебе морской выучкой и дисциплиной, но любил, как сына и постарался выучить всему, что умел сам. Опять же — к чему это я? |