Книга Фрейлина. Выбор, страница 131 – Тамара Шатохина

Всю зиму Константин и его верный адъютант уходили поздно, едва ли не последними, оставляя штабное помещение пропахшим табаком и медовым воском — свечи жгли нещадно. Исключение составляли редкие вечера репетиций или выступлений флотского оркестра, где опять звучала Костина виолончель. И балы он проводил в основном с инструментом в руках. Музыка была необходима ему. Когда исполнял ее, то бывал так захвачен ею, что никого и ничего для него больше не существовало.

Ну и служба, конечно — из нее и музыки и складывалась его жизнь в Севастополе.

— Тебе необходима женщина, Кости. Я вижу твою нервность и желание забыться в чем-то ином, но поверь мне — так это не работает, — заметил как-то с сожалением Максимилиан.

— Я не способен вероятно… просто не способен заставить себя переступить… через себя же. Неважно, как к этому отнесутся другие и даже она — это неисправимо испортит что-то во мне самом, а я не хочу этого и не допущу, Макс. Не нужно больше таких разговоров…

В конце зимы вдруг влюбился его верный Ахтарцев, и Константин стал проявлять понимание, отпуская его со службы раньше. Сделать это возможно было единственным способом — раньше уходить самому. К тому же потом пришла весна и он принялся совершать долгие пешие прогулки, что доставляло настоящее удовольствие после целого дня в штабном помещении или же метаний по разным объектам, требующим его внимания и контроля.

Ахтырцев изменился.

Было удивительно наблюдать, как буквально на глазах в невозмутимом до этих пор человеке пробуждались ранее дремлющие и казалось — незнакомые до этого ему самому огромные… и даже могучие силы жизни. Как особенно четкими и собранными становились его действия к окончанию рабочего дня — будто для этого прилагались какие-то особенные усилия. Как нетерпеливы становились его движения при выходе из здания, блестели ожиданием глаза…

— Передавайте мое уважение Надежде Осиповне, — отпускал его Костя и при упоминании любимого имени в юноше будто еще сильнее разгорался совершенно особенный внутренний свет. Хотя куда уж больше.

— Ступайте, Виктор Арсеньевич, — каждый раз вспоминал молодой адмирал замечание Корнилова, шепотом: — Кажется, мы его теряем.

— Не думаю, Владимир Алексеевич. Служба превыше всего, не так ли? — печально улыбался Костя, чувствуя себя пожившим стариком.

Возлюбленная Ахтырцева, а вскоре и его невеста Наденька Барсукова, дочь одного из чиновников Севастопольского присутствия, уже была представлена ему счастливым женихом. Невысокая девица с ямочками на щеках и пушистой русой косой — в целом ничего примечательного. Но Костя отлично знал, как это бывает. Помнил непонятного происхождения дикий восторг, распирающий изнутри; вдохновение от одной только мысли, что вскоре увидит ее; безумное волнение… сразу же радость и опасение от того, что возможно найдет в ее взгляде. Помнил странное состояние упоения собственными чувствами — наслаждения жизнью и примирения со всем миром. Все это знакомо… было.

Таис отказалась принимать его письма.

Вначале он ничего не ощутил, прочитав об этом в письме Окуловой. Отложил его в сторону и прикрыл глаза… ни мыслей, ни чувств — тишина внутри. Потом выдохнул, сосредоточился и собрался — чего-то такого ведь и ожидал, чего и опасался. Ударом или откровением новость не стала, его Таис и должна была реагировать на долгое молчание особенным образом, не как все. А чего, собственно, он хотел — слез радости, потока благодарностей?