Книга Четыре шага в бреду, страница 165 – Евгений Таганов

К двум театрам, жаждущим московских гастролей (почему не едете на смотрины), между тем неожиданно добавился третий, уже московский проект. Пана Директора с приватным разговором посетил видный господин (миллионов на десять тугриков). У Дурова (так звали господина) имелась дама сердца, актриса одного рядового московского театра, которая вместе с десятком актеров-сотоварищей хотела уйти из театра, дабы организовать свой театральный бренд. Мол, есть и режиссер, и будущий репертуар, и техническая группа, и понимание организации театрального хозяйства. Нужны только подходящая сцена и должная продюсерская поддержка.

— И частично спонсорское соучастие, — скромно добавил Дуров.

— Соучастие — это сколько? — не стал тянуть кота за хвост Алекс.

— Пятьдесят на пятьдесят. В принципе я бы мог и сам все это потянуть, но мне нужен партнер, который денежно во всем этом тоже заинтересован. Я смотрел с Тасей вашего «АнтиГамлета» и наводил о вас кое-какие справки. Мне кажется, что такая авантюра вам вполне по плечу. Или я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь. Правда, у нас на подходе студия сериалов и два гастрольных театра. Как Боливар, я двоих седоков не вынесу, а троих вполне. Даже и интересно.

На следующий день переговоры с подключением Жорки, финдиректора, Лары и Сабины были продолжены. Жорка от перспективы иметь свой московский театр порядком обалдел, но фраза о трех седоках Боливара его, как и следовало ожидать, покорила. Увидел, что и в самой цивильной жизни есть место «промышленному шпионству», когда можно ходить на разведку на премьеры, тайно встречаться то с одним, то с другим служителем Мельпомены, вникать в театральную кухню и заниматься прикладной театральной бухгалтерией.

Алекс, сколько мог, старался держаться от этих «военных действий» чуть в стороне. Ему до темечка хватало театральщины с «женами». Вроде бы девушки все поняли, привыкли и смирились. Куда там! Нет-нет да и пытались вставлять свои шпильки. Устав уходить от прямых ответов перед ними о своих любовных привязанностях и склонностях, он теперь резал все прямо в лоб:

— Да, и тебя люблю, и ее, и ее. Да, потребительски использую и тебя, и ее, и ее. Да, обязуюсь до конца дней заботиться и о тебе, и о ней, и о ней. Да, в случае моей смерти и тебе, и ей, и ей достанутся по питерской квартире и по некой сумме в тугриках, но не более того. Основное имущество никакой отдельной даме не достанется, чтоб я сдох! Завещание уже написано и у нотариуса заверено.

Дверца этой золотой клетки (вернее, простой железной), как всегда, открыта — так что лети и можешь не возвращаться. Но все три грации, включая Даниловну, никуда почему-то не улетали, сердито и задумчиво продолжали сидеть на своих жердочках. Было ли у него безжалостное сердце? Конечно да. А еще на его знаменах по-прежнему пламенели пять главных слов: «Ты моему нраву не препятствуй».

Когда Даниловна захотела его упрекнуть, что вот с этой стрельбой привычная удачливость Алексу изменила, он даже взвился от такой напраслины:

— Наоборот, как раз и классно, что я эту пулю поймал. Представляешь, что было бы, если у меня ни царапины, а у Лары пол-уха оттяпано. Хоть иди и вешайся.

На вопрос: «Какие от всего этого выводы?» отвечал:

— Да все по-старому. Но ты все равно центральная фигура. Без тебя другие дамы начинают враждовать между собой, при виде тебя объединяются против общей врагини. Смотри не убеди их, что дала мне полную отставку. В качестве главной тайной пассии выгоды от тебя мне гораздо больше.