Книга Я до сих пор не бог. Книга #37, страница 47 – Сириус Дрейк

— Михаил, — он пожал мне руку крепко, как в старые добрые. — Рад, что ты жив. Мы слышали про западный фронт.

— Живее всех живых, Алефтин Генрихович. Как институт?

— Стоит, — он повел рукой вдоль корпусов. — Стены целы, студенты живы. Но настроения не самые радужные.

— Знаю.

— Откуда?

— Догадался. После смены власти в Империи всегда найдутся недовольные. Да и слышал, что сейчас в Дикой Зоне тоже небольшие изменения.

Звездочет кивнул и повел меня к учебному корпусу. По мере того как мы шли, из зданий начали выходить студенты. Кто-то смотрел с любопытством. Кто-то с уважением. Были и те, кто кивал и здоровался. Это были старшекурсники, которые помнили, как я сражался рядом с ними во время прорыва.

Но были и другие взгляды. Тяжелые и неприязненные, с плохо скрытой злостью.

Первый инцидент случился у входа в главный корпус.

Высокий парень лет двадцати со второго курса, судя по нашивке, стоял у двери, скрестив руки на груди. Когда я подошел, он не посторонился.

— Кузнецов, — произнес он так, будто выплюнул.

— Здравствуйте, — ответил я спокойно.

— Мой отец сидит в тюрьме. Его арестовали три недели назад. Обвинение: сотрудничество с иностранными державами. Знаешь, с кем он сотрудничал? С Пруссией. В рамках научного обмена. Программа, которую одобрил еще Петр Первый. А теперь, когда на трон вернулся его сын, все эти программы объявили предательством. И мой отец гниет в камере.

Вокруг начали собираться люди. Звездочет напрягся, но я поднял руку, прося не вмешиваться.

— Как тебя зовут?

— Данилов. Артем Данилов. Мой отец, Петр Михайлович Данилов, барон. Заведовал кафедрой руноведения в Петербургском университете.

— И почему мне кажется, что ты обвиняешь меня в этом? — спросил я.

— Почему? — парень усмехнулся. — Может потому, что ты убил Петра Первого и вернул на его место своего человека? И тот стал проводить чистки?

— Чистки проводят не по моему приказу.

— А по чьему?

— По закону. Аресты проводит Имперская Канцелярия. Если твоего отца арестовали, значит, он не только сотрудничал с Пруссией, но и сливал ей секретные данные.

— Да как ты смеешь… — зашипел он, но Звездочет повел меня дальше.

Из толпы вышла девушка и тоже перегородила нам дорогу. Маленькая, худенькая, с короткой стрижкой и красными от бессонницы глазами.

— У меня маму арестовали, — сказала она тихо, но в наступившей тишине ее было слышно прекрасно. — Она работала переводчицей в посольстве Англии. Переводчицей! Ей вменяют шпионаж. Ей пятьдесят два года, и она боится мышей. Какой шпионаж⁈

Еще один голос послышался из задних рядов:

— А моего деда лишили поместья! Конфискация имущества! За то, что он поддерживал торговые связи с Францией!

Голоса нарастали. Не крики. Скорее волна обиды, которую слишком долго держали в себе.

— Петр Первый хотя бы давал жить!

— А этот новый царь только и может, что карать!

Я молча слушал. Звездочет стоял рядом, готовый в любую секунду вмешаться, но я покачал головой. Пусть говорят. Им нужно выговориться. Это важнее, чем моя гордость.

Когда голоса стихли, я заговорил.

— Я не буду оправдываться. Не буду говорить, что Петр Первый был тираном, хотя так оно и есть. Не буду говорить, что смена власти всегда болезненна, хотя и это правда. Скажу одно. Я узнаю лично про каждый арест. Не через Канцелярию. Не через чиновников. Вы знаете, кто я. И какие у меня связи. Но если правомерность обвинений будет подтверждено, советую больше меня не беспокоить.