Книга Это кто переродился? Книга 4, страница 79 – Сириус Дрейк, Александр Артемов

Стоило нам отъехать от места стычки на какой-то километр, как сзади раздались стуки, а следом задушенный стон. Шел он из багажника.

— Проснулся? — оглянулась Амалия Тимофеевна. — Сема, ты в порядке?

— Мвввв!

Выдохнув, баронесса махнула рукой.

— В порядке… А как же еще? Переломов нет, внутреннего кровотечения тоже. А легкое сотрясение и сломанное ребро — можно и стерпеть. Ну, как чай?

— Вкусно, — кивнула Лиза. — Это вишня?

— Она-она! Семе тоже нравится этот чай.

Слушая стоны, полузадушенные проклятья и стуки из багажника, я аж зауважал Амалию Тимофеевну. Быть бабушкой такого ничтожества как Позорин это еще полбеды, а вот пытаться его перевоспитывать…

Нет, для этого нужно быть поистине героической личностью.

— Не поверите, Иван Петрович, — вздохнула баронесса. — Он такой шалопай — за неделю трижды попался в руки правосудию! Трижды, и один раз угодил в Инквизицию. Говорила я его несносному папаше — избавься ты от этого гадкого золота, а он ни в какую. Вот и поплатились…

Она задумчиво принялась смотреть в окно. Мы молчали.

— Обещала же Магистру взять его на поруки, — пробормотала она, — сделать из него настоящего аристократа… Но с тех пор, как его привезли сюда, мы как белки в колесе, а толку?..

Она резко повернулась.

— Сема! Тебе не надо в туалет⁈ Рома, стоп!

Завизжав покрышками, машина встала. Мы вышли и открыли багажник. Зорин, связанный по рукам и ногам, смотрел на нас с выражением вечной муки. Во рту торчал кляп.

— Ну что, молодой человек, — сощурилась Амалия Тимофеевна. — Не надумал извиниться перед бабушкой?

Тот замотал головой. Баронесса вздохнула и захлопнула багажник. Через минуту мы снова мчались через лес.

— Вот и мучайся, мучайся с ним… — приговаривала она, попивая чай из термоса. — И ладно бы, он был смел, но нет. Пугается каждого чиха, каждого воя, а ночью спит с включенным светом. Ему видите ли, рычание из леса мешает! И как он такой умудрился пройти Испытание? Опять, поди, свалил все на плечи слуг?

Я пожал плечами. Ни защищать, ни обвинять Позорина у меня желания не было. Бабушке лучше знать, какой он. Я ей всячески сочувствовал — когда на твоей шее сидит такой слизняк, это тяжкий крест.

— Может, ему побыть с вами, Иван? Хотя бы денек? У вас, похоже, большая сильная компания, — поинтересовалась баронесса. — А то, поди, с бабушкой ему скучно. Сема! Не хочешь поехать в гости к сиру Обухову?

В ответ снова раздался упрямый стон.

— Хмм… А говорил друг… Может, хочешь, чтобы сир Обухов приехал к нам?

И снова застонали — еще отчаянней. На губах баронессы расплывалась хитрая ухмылка.

Я поспешил откреститься от такой «радости»:

— Нет, благодарю. У меня уже весь вечер забит. Мне самому приходится возиться с малышней.

«Малышня» посмотрела на меня с недовольным видом.

— А что, говорите, с его папашей? — поспешил я перевести тему.

Лицо Амалии Тимофеевны потемнело. Она как-то даже сжалась, прежде чем ответить.

— Пропал… Говорят, ушел в парикмахерскую и не вернулся. И ни полиция, ни Инквизиторы, эти бездельники, как воды в рот набрали. Пропал, и все тут. Где это видано, чтобы аристократы и просто пропадали? Не простолюдин же!

И всплакнув, она высморкалась в платок. Лицо Лизы с Ильей стало совсем грустным. Рэд тоже заскулил.

Я же покачал головой. Раз Позорина воспитала не бабушка, а папаша, то, скорее всего, тот был абсолютно таким же никчемным слизняком, как и большинство высокородных лбов, с которыми меня сводила судьба. Грусть Амалии Тимофеевны понятна, однако нам об участи очередного ничтожества нечего переживать.