Книга После развода. Осталась лишь ненависть, страница 46 – Алиса Верди

Острую.

Она мелькает.

Один миг.

Но мне хватает.

Он снова делает шаг… но уже назад, в сторону двери.

— Понятно, — произносит он тихо. — Все понятно.

Горан смотрит на меня.

Но этот взгляд не злой. Не яростный. Не обвиняющий.

Он… потерянный.

Настолько потерянный, что у меня на мгновение сжимается сердце.

Дурацкое чувство, за которое я на себя злюсь. Ведь я должна чувствовать только ненависть.

Он отводит взгляд первым.

Я открываю было рот — сама не знаю для чего.

Но он останавливает меня, поднимая ладонь.

— Не надо, — шепчет он. — Не сейчас.

И уходит.

Дверь за ним закрывается с глухим стуком. Негромким, но он почему-то режет по нервам.

Никита рисует в углу, не подозревая о произошедшем сейчас мини-апокалипсисе.

А я… я просто стою.

Не могу ни вдохнуть, ни сесть, ни пошевелиться.

Боже… что это было вообще?

Колени откровенно дрожат. Ладони холодные, хотя в кабинете тепло.

Я обессиленно опускаюсь на стул.

Внутри какой-то сумбур.

Пытаюсь, понять, что чувствую — и не понимаю.

И это самое страшное.

Злость?

Нет… да… не знаю.

Боль?

Откуда вдруг эта боль? Словно внутри меня что-то вспорхнуло и тут же умерло.

Страх?

Да, пожалуй. Сидит где-то под ребрами, как маленький колючий ком.

Стыд?

За что, черт побери?

Пожалуй, это меня бесит больше всего.

Он не имеет права.

Абсолютно никакого.

Он ушел сам.

Изменил, растоптал, разрушил.

Он начал новую жизнь.

Он дал мне добро "найти кого-нибудь". Как выдают справку в регистратуре.

Так почему сейчас он выглядел так, будто я выстрелила ему в грудь?

Какого хрена?

Он не имеет права так на меня смотреть!

Я закрываю лицо руками. Ногти упираются в кожу.

Дышу. Вернее, пытаюсь.

Мне нужно прийти в себя.

Я не могу развалиться.

Не сейчас.

Я поднимаю голову и смотрю в сторону, где сидит Никита.

Он рисует крышу.

Ярко-красную.

Делает это с таким серьезным видом, будто подписывает контракт на миллиард.

Я откидываюсь в кресле. Голова гудит.

Слова Горана крутятся внутри, как заевшая пластинка.

"Сколько ему?"

"В марте четыре будет."

"Недолго же ты переживала…"

Я сжимаю губы.

Он поверил.

Он действительно поверил.

Это ведь хорошо, да?

Конечно, хорошо. Я ведь этого и добивалась.

Только почему это… облегчение такое странное?

Почему оно горчит, как пережженный сахар?

И почему в груди кольнуло что-то похожее на… жалость?

Нет.

Стоп.

Хватит, Яна.

Он сам выбрал уйти.

Он сам оборвал все.

Я ему ничего не должна. Вообще ничего.

— Мам, а кто был этот дядя? — спрашивает вдруг Никита.

Я вздрагиваю.

— Мой начальник, — отвечаю я после секундной паузы.

— Это значит, он тут главный?

— Да.

— Я так и подумал, — кивает он. — Поэтому он был таким?

Сын смешно хмурит брови.

— Он злился потому, что понял, что он не везде главный, а только тут, на работе, — поясняю я.

— Злился? — удивляется сын. — А я думал, ему грустно.

Я замираю.

— Почему ты так решил?

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Я тоже иногда злюсь, когда мне грустно.

Вот как…

Смотрю на него внимательнее.

— И когда это бывает?

Он вздыхает и подпирает щеку кулачком.

— Когда в садике Милана сказала, что она не будет со мной дружить, а будет дружить с Матвеем.

Ох, эти детсадовские страсти.

— А почему она так сказала? Может, ты ее чем-то обидел? — осторожно предполагаю я.

Он задумывается и чешет затылок.