Книга Девочка с фермы и мажор, страница 213 – Елена Твардовская

— Этого не может быть, — прошептал он. — Я подписывал партнёрское соглашение. Я...

Он не договорил. Его рука, сжимавшая бумагу, дрогнула, и он схватился за сердце.

— Дедушка! — Ева бросилась к нему. — Дедушка, что с тобой?

— Ничего, — выдохнул он, но его лицо было бледным, как полотно. — Всё... нормально...

Он пошатнулся и начал оседать на землю.

— Дедушка! — закричала Ева. — Сёма! Сёма, выходи!

Сёма выбежал из дома, увидел дедушку на земле и замер.

— Что с ним? — прошептал он.

— Вызывай скорую! — крикнула Ева, придерживая дедушку за голову. — Быстро!

Сёма, трясущимися руками, набрал номер, и пока он говорил с диспетчером, Ева гладила дедушку по лицу, по седым волосам, по щекам, которые становились всё холоднее.

— Держись, — шептала она. — Пожалуйста, держись.

Скорая приехала через пятнадцать минут. Для Евы эти минуты тянулись как вечность. Дедушку погрузили в машину, Ева села рядом, Сёма — с другой стороны.

— Он будет жить? — спросил Сёма, глядя на врача.

— Врачи сделают всё возможное, — ответил врач, и его лицо было непроницаемым.

--

В больнице они прождали несколько часов. Сёма уснул на жёстком пластиковом стуле, поджав ноги, и Ева укрыла его своей курткой. Сама она не спала. Сидела, смотрела на дверь реанимации и ждала. Ждала, когда выйдет врач. Ждала, когда скажут, что всё будет хорошо. Ждала чуда.

Врач вышел под утро. Уставший, в мятом халате, с глазами, которые видели слишком много.

— Состояние тяжёлое, — сказал он. — Инфаркт. Мы сделали всё, что могли. Ближайшие сутки — решающие.

— Он выживет? — спросила Ева, и её голос был таким тихим, что врач едва расслышал.

— Будем надеяться, — ответил он и ушёл.

Ева вышла на улицу. Ночь была холодной, хотя на календаре стоял июль. Звёзды мерцали, и луна висела низко, почти касаясь крыш. Она стояла у ворот больницы, смотрела на эту ночь и не чувствовала ничего, кроме пустоты.

А потом она увидела его.

Чёрный джип остановился у ворот, и из него вышел Глеб. Он был бледнее обычного, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, и его одежда была мятой, будто он не спал несколько ночей подряд.

Он увидел её. Остановился. Сделал шаг. Ещё один.

Ева не двинулась с места. Смотрела, как он приближается, и внутри неё поднималась волна — ярости, боли, обиды.

— Зачем ты приехал? — спросила она, и её голос был холодным, как лёд.

— Узнал про дедушку, — ответил он, и его голос сорвался. — Ева, я... мне жаль.

— Тебе жаль? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что он отступил на шаг. — Тебе жаль? Ты обманул его, Глеб. Ты заставил его подписать бумаги, которые продали нашу землю. Ты сделал это. Ты!

Она замахнулась и ударила его по лицу. Со всей силы, как могла. Он даже не уклонился. Стоял, опустив голову, и по его щеке потекла кровь.

— Я ненавижу тебя, — сказала она, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Я ненавижу тебя и всю твою семью. Вы разрушили нашу жизнь. Вы отняли у нас дом. Вы...

Она не могла говорить. Слова застревали в горле, и она стояла перед ним, маленькая, сломленная, и плакала.

— Это был твой план с самого начала? — спросила она, и её голос дрожал. — Всё это — сделка, помолвка, любовь... это всё была ложь? Ты использовал меня, чтобы получить землю?

Глеб смотрел на неё. В его глазах стояли слёзы, и он знал, что может сказать правду. Может рассказать про отца, про угрозы, про пожар, про то, что он пытался спасти всех, но всё пошло не так. Но он посмотрел в её глаза и понял, что правда не облегчит её боль. Правда сделает только хуже.