Книга Девочка с фермы и мажор, страница 202 – Елена Твардовская

— Ты многого не знаешь.

— Я знаю одно, — ответил Глеб, и его голос стал спокойнее. — Я люблю её. И я никогда не позволю, чтобы её обижали. Даже вы.

Дедушка развернулся и ушёл в дом, не сказав больше ни слова.

Ева стояла, глядя ему вслед. Глеб подошёл, обнял её, но она не обняла его в ответ. Просто стояла, чувствуя, как его руки сжимают её плечи, и не находя в себе сил ответить.

— Хочешь, поедем ко мне? — спросил он тихо.

Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было тепла — только боль и разочарование.

— Почему твой отец всё испортил? — спросила она, и её голос был холодным, как лёд. — Почему ты стоял и молчал, когда он говорил инвесторам, что не стоит спонсировать конный клуб? Ты обещал мне. Обещал, что твой отец оставит нас в покое. Но ты ничего для этого не сделал.

— Ев, я... — начал он.

— Что? — она сделала шаг назад. — Снова «постараешься»? Я это уже слышала. Больше не хочу.

— Я не сдержал обещание.

Она разочарованно кивнула, развернулась и направилась к конюшне, бросив на ходу:

— Езжай домой. Я останусь с Молнией.

Глеб стоял, глядя ей вслед. Ветер шевелил его волосы, и где-то вдалеке, за лесом, заходило солнце, окрашивая небо в кроваво-красный цвет. Он хотел крикнуть ей что-то, но слова застряли в горле. Он хотел пойти за ней, но ноги не двигались.

Она была права. Он обещал. И не сдержал обещания.

Глеб Смирнов, который привык получать всё, что хотел, который никогда не знал поражений, стоял посреди опустевшего конного клуба и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не знал, сможет ли вернуть её. Не знал, сможет ли исправить то, что натворил. Но знал одно: он будет пытаться. Даже если это займёт вечность.

Он сел в машину, завёл двигатель и уехал, оставляя за спиной конюшню, где горел свет, и девушку, которую любил больше жизни, но которую, кажется, только что потерял.

Ночь после ссоры не принесла облегчения никому. Ева вернулась в конюшню, села на перевёрнутое ведро рядом с Молнией и долго смотрела, как он дышит — тяжело, прерывисто, но ровно. Ветеринар сказал, что кризис миновал, но жеребец ещё слаб. Она погладила его по бархатному носу, и он, будто чувствуя её состояние, лизнул её ладонь шершавым языком.

— Ты только держись, — прошептала она. — Пожалуйста.

В конюшне пахло сеном и лекарствами, и этот запах, такой знакомый, такой родной, почему-то не приносил успокоения. В голове крутились слова Глеба: «Я не сдержал обещание». И её собственные: «Ты ничего для этого не сделал». Она была зла на его отца. И сорвалась на Глебе, зная, сколько сил он потратил, чтобы помочь ей. Она понимала, что наговорила лишнего. Но остановиться не могла — слишком больно было видеть, как рушатся надежды, которые она возлагала на этот день. В руках Ева крутила письмо — счета на оплату и долг по кредиту. У них осталось пару дней до того, как их имущество распродадут за долги. Они проиграли. На этот раз точно.

— Ева, — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Дедушка стоял в дверях конюшни, в старой телогрейке, накинутой поверх рубашки, и его лицо в полумраке казалось вырезанным из дерева — морщинистым, жёстким, но глаза, голубые, как у неё, смотрели мягко.

— Не спишь? — спросил он, подходя.

— Не могу, — ответила она.

Он сел рядом, на другой стул, который Влад принёс днём, и долго молчал, глядя на Молнию. Потом сказал: