Книга Любовь, страница 79 – Дино Буццати

— Ничего загадочного тут нет. Не веришь – твои проблемы. С тобой-то бесполезно быть честной. Если хочешь знать, с тех пор как мы встретились, я ни разу не была у Эрмелины. Позавчера она звонила: какой-то немец уже несколько месяцев мечтает со мной познакомиться. Она назначила мне вечернее свидание, а я даже не пошла.

— Где должна была пройти ваша встреча?

— В баре «Конти».

— И ты ее не предупредила?

— Мне наплевать. В общем, ежели не хочешь меня провожать – не надо, найду кого-нибудь повежливее.

— Я разве отказываю? Хорошо, отвезу.

— Нет уж, ты мне уже надоел с этой историей про Марчелло. Ты б лучше похвалил: встречаюсь с мужчиной – и ничего между нами нет.

— Когда собираешься?

— В понедельник.

— Почему не в воскресенье? Так удобнее.

— Нет, в воскресенье на дорогах ад.

— Остановишься в гостинице?

— Да, там теперь новая – говорят, недорогая и удобная.

В понедельник утро встретило серой облачностью. Лаиду подташнивало. Она жаловалась, что не сомкнула глаз ночью, и до самой Лоди тихонько дремала. В Лоди она попросила остановиться у бара, выпила кофе, проглотила три сдобных булочки. На востоке небо будто начинало проясняться.

Лаида внезапно запела после Пармы. Солнце поднялось еще выше, она повязала платок, придавший ей сходство с деревенской девчонкой, и полились куплеты. Нет, это не были модные песенки. Она затянула старые, идущие из недр народной жизни песни – грубоватые, подчас вульгарные, лишенные слащавых вздохов; этакие куцые казарменно-трактирные баллады, фривольные, но лаконичные и подлинные. Пение ее не было оглушительным, но точно казалось свободным; не всецело лукавым, но с хитринкой – она стала как хулиганка, вдруг вдохнувшая воздух улиц и дворов своего детства, времен драк со школьными приятелями, когда она лупила их что есть силы; времен, когда лазила по подвалам, заводя дружбу с мышами; однажды, помнится, она принесла домой крысу весом в полкило, и та сидела у нее на руке, совершенно счастливая, и лизала ей руку, точно собака…

Антонио вспомнил: однажды в Милане, часа этак в два ночи, его разбудило чье-то пение – наглое, размеренное. Должно быть, ватага парней на велосипедах каталась взад-вперед по аллее, не умолкая. Сперва он не разобрал слов, потом узнал старую песню про трубочиста. Слышал ее раз сто, пели ее и крестьяне в полях, куда он бегал мальчишкой. И сам, кажется, певал ее, карабкаясь по горам в одиночку – ибо, по его мнению, для прилюдного исполнения она была чересчур вульгарна. Но в ту ночь эти незнакомые парни превратили ее в нечто восхитительное, полное мощи. Баллада, проникнутая сдержанной яростью и тоской, поднималась из самых недр Милана. Неискушенные певцы, просто ребятишки из народа, загулявшие допоздна, может, и выпившие слегка, но этого не чувствовалось – до того точна была интонация, так энергичен и ритмичен напев! Самозабвение и гневный вызов читались в их голосах. Да, спетая так, древняя тривиальная юмореска становилась гимном, тайной клятвой, таинственным вызовом.

К удивлению Антонио, Лаида пела ту самую песню в точно такой же манере, так же чеканно, как удары молота, с такой же полной самоотдачей, словно выражая в ней самое лучшее, что таила в душе, обретая в ней подлинный вкус жизни. Он то и дело поворачивался, смотрел на нее. Никогда не видел он ее столь прекрасной. В ней проступила какая-то просветленная невинность, радость бытия. Ее образ пробудил в нем какую-то глупую гордость. Нет, она – не просто бесстыдная вертихвостка. Эта девушка была настоящим человеком, самой сутью жизни.