Книга Любовь, страница 40 – Дино Буццати

И все, что было помимо нее, все, что ее не касалось, все остальное в мире – работа, искусство, семья, друзья, катание на лыжах в горах, другие женщины, тысячи и тысячи других красивых женщин, более красивых, чем она, и более чувственных, – все это ничего для него не значило. Больше не было ничего, кроме праха и пепла и этой невыносимой боли, какую, как он чувствовал, могла облегчить только Лаида, и даже не было необходимости в том, чтобы она отдавалась ему или была особенно добра к нему. Все, о чем он просил, – это чтобы она была с ним, рядом, разговаривала с ним и была готова признать, пусть и неохотно, что он тоже, пусть всего на парочку минут, тоже живет в этом мире. Только в те очень короткие промежутки времени, что случались так редко и длились так недолго, он обретал покой. Затем огонь в его груди угасал, Антонио снова становился самим собой, его жизнь и творчество снова обретали прежнее направление, мир искусства снова сиял своим прежним лоском – и непередаваемое чувство умиротворения наполняло все его существо. Он, конечно, знал, что пройдет время, и она уйдет, и тогда почти сразу же накатывало все то же прежнее несчастье – с каждым разом все более сильное, но какая разница; ощущение освобождения было таким искренним и таким чудесным, что какое-то время он мог думать ни о чем другом.

Не то чтобы Лаида возбуждала в нем какую-то неимоверную похоть. Как раз-таки наоборот – после первого раза с ней интрига сдулась. Только в тот первый раз, не прибегая к каким-то ухищрениям, она полностью отдалась ему. Теперь она была в целом пассивна, как будто догадалась, что больше не должно быть ничего другого, что он, несмотря ни на что, всегда будет предпочитать ее другим. И однажды, когда он действительно осмелился сказать ей: «Боже мой, ты лежишь как бревно, тебе ни черта не хочется делать, не так ли?» – она ответила: «Но ведь это мужчина должен воздействовать на женщину, а не наоборот». Ему часто раньше доводилось слышать россказни о мужчинах в возрасте, буквально оказывавшихся в рабстве у той или иной женщины, потому что только эта женщина могла довести их до высшей точки наслаждения, а никакой другой это не удавалось. Какая-то сексуальная магия. Не происходит ли подобного и с ним? Нет, нет – он пришел к выводу, что его случай, увы, совершенно иного рода и тут все гораздо серьезнее. Если бы речь шла просто о сексуальной связи, то и причин для беспокойства не имелось бы. Все можно было бы уладить, подыскав женщину того же типа, взяв ее и получив от нее то, что ему было нужно. Но нет! Физическое обладание Лаидой значило для Антонио не столь многое. И если бы, к примеру, какая-то болезнь лишила бы Лаиду возможности заниматься любовью, то он в глубине души даже обрадовался бы этому. Он, например, иногда воображал, как Лаида попадает под трамвай и остается без ноги. Господи, до чего это было бы хорошо! Она – калека, навеки утратившая доступ и в мир проституции, и в мир танцулек, и никто ей более не докучает. И лишь один Антонио относится к ней с прежним обожанием. И тут рождается, возможно, один-единственный шанс на то, что Лаида, пусть даже из благодарности, вдруг ответит ему любовью на любовь. Нет, все это не то. Он любил ее ради нее самой, ради всего, что было в ней женского, капризного, молодого, уличного и подлинного, коварного, непристойного, наглого, свободного, таинственного. Она была олицетворением плебейского мира – ночного, веселого, порочного, непреклонного мира негодяев, где царила уверенность в себе, где неистово пузырилась и бродила жизнь, не имеющая ничего общего с тоскливым напыщенным существованием буржуа. Она была неизвестностью, приключением, цветком древнего подвида, проклюнувшимся во дворе старого дома, окруженного дурной славой и преданиями старины, и нищенством, и грехами, тенями и тайнами Милана. И, хотя многие наступали ногами на этот цветок, он все еще хранил свежесть – он был красив и источал приятный запах.