Книга Прошлые жизни Евы, страница 53 – Инесса Мизер

Не ведьма, не колдунья, нет. Просто… чувствительная. С детства всё это чувствую: где тьма сгущается, где следы остаются. Сначала думала — воображение. Потом поняла: если не замечать, оно тебя само найдёт. Она подняла голову, и в её глазах была такая усталость, будто она не спала несколько жизней подряд. — Я за Павлом стала наблюдать. Сначала просто чувствовала: тянет от него темью, но сквозь неё — человеческое, живое. И это живое сопротивляется. А днем, когда ты пропала, я пришла специально — проверить, не прорвалось ли то, другое, окончательно. Хотела понять, остался ли в нём хоть клочок воли. Но стоило мне подойти к вашей комнате, как воздух стал густым, как кисель. Слова застревали в горле, ноги, будто к асфальту прилипли. Меня отпихнули, Евонька. Мягко, но так, что не поспоришь. Закрыли от вас. Он собирал вещи, забрал свой и твой чемодан и документы, а дойдя до мусорки, оставил твой чемодан с сумочкой там. Я, не долго думая, когда он скрылся из виду, вещички твои отнесла к себе. Ева сама не поняла, как ноги шли точно за Мартинес. Она шла и просто старалась ни о чём не думать: смотреть на асфальт, считать трещины, не давать мыслям сбиваться в ту плотную, тяжёлую кучу, от которой становилось трудно дышать. До гостиницы было пять минут ходьбы, но одна мысль о том номере — дверь, ключ, тишина, где слышно, как ты глотаешь воздух, — сразу делала шаги ещё тяжелее. На улице было сухо и ясно, будто кто-то взял и вытер небо до блеска. Солнце уже клонилось к закату, свет был ровный, бледно-жёлтый, без всякого тепла. От этого ровного света всё казалось чуть плоским, как на старой фотографии: дома, деревья, даже прохожие — будто вырезанные из картона и расставленные по местам. Сеньора шла чуть впереди, время от времени оглядывалась — не с подозрением, а так, будто боялась, что Ева вдруг развернётся и исчезнет. — Ты не думай, я тебя ни к чему не склоняю, можешь, конечно идти к себе — повторяла она, хотя Ева ни слова не сказала против. — Но знаешь, тебе поесть надо. И посидишь немного. Там диван скрипучий, но сидеть можно. — Я не против, идемте к вам. Есть очень хочется. В номере, сеньора щёлкнула выключателем, и свет загорелся тусклый, желтоватый, отбрасывая длинные тени. Ева опустила кошку на пол. Та не рванула в угол, не стала метаться по комнате, а просто села посреди ковра, выгнула спину, потянулась всем телом — и тут же принялась вылизывать лапу, будто ничего особенного не произошло, будто она каждый день заходит в гостиничные номера. Сеньера распахнула форточку. В комнату проник ровный, пустой воздух большого города, который сегодня будто забыл дышать. Но он был свежий, и это уже было лучше, чем запах дезинфекции. Вскоре в дверь постучали. Официантка из столовой — молодая, с веселыми глазами, с бейджем, на котором криво было написано «Карла», — принесла поднос: две миски супа с вермишелью, хлеб в бумажном пакете, чайник, чашки и блюдце с печеньем. Муське, так Ева назвала кошку, тоже налили супа. Она насторожилась, поводила носом, потом склонила голову набок — так, будто решала сложную задачу.

Принюхалась ещё раз, коротко фыркнула, будто проверяла, не издеваются ли над ней, и вдруг принялась есть — быстро, деловито, время от времени поглядывая на Еву, словно хотела сказать: «Ну вот, другое дело". — "Если бы не Муська... Эти два дня были бы сущим кошмарном. "- Ева погладила прогнувшуюся спину и наконец, взялась за свою миску. Ложка звякнула о край, звук вышел неожиданно громкий в этой тихой комнате, но от этого даже стало чуть спокойнее: вот он, звук, он настоящий. Она зачерпнула суп, подула, попробовала. Он и правда уже остыл, стал просто тёплым, не обжигающим, но это было неважно. Важно было то, как тепло медленно растекается внутри, как плечи понемногу опускаются, отпуская груз прожитых дней. За окном Барселона медленно серела. Свет фонарей пробивался сквозь стекло, ложился на ковёр неровными квадратами. Но в комнате было тепло — не от батареи, а от того, что здесь сидели трое, которым сегодня досталось слишком много странного, и которые теперь просто давали друг другу передышку. Муська оставила еду в покое, отошла к краю кровати, потянулась всем телом — лапы разъехались, когти мягко царапнули ковёр, — и запрыгнула на покрывало. Устроилась поближе к Еве, поджала лапы, прикрыла нос хвостом и снова замурчала. Этот звук был такой простой, такой настоящий, что хотелось просто закрыть глаза и слушать его. И Ева, наконец выдохнула. Она доела суп, поставила миску на стол. В животе было тепло, в голове — не такая плотная, тяжёлая каша, как раньше, а просто усталость, от которой хочется лечь и закрыть глаза. — Если хочешь, можешь тут прилечь, — тихо сказала сеньора, будто прочитала её усталость без слов. — Я посижу. Просто посижу, чай допью. Ты отдыхай. Ева хотела сказать «я не смогу уснуть», но вместо этого просто кивнула. Она легла, не раздеваясь, подтянула к себе край покрывала и почувствовала, как рядом ровно дышит Муська — маленькое, тёплое, живое «тик-так», которое держит тебя на месте, когда весь остальной мир вдруг становится плоским и нарисованным. Ева не запомнила, как именно уснула. Только то, как ладонь лежала на тёплой кошачьей спинке, как под пальцами ровно вибрировало это тихое, упрямое мурчание — и как постепенно усталость перестала быть колючей, а стала мягкой, тяжёлой, как старое одеяло. Она уткнулась носом в край покрывала, вдохнула запах гостиничной ткани и провалилась в сон без картинок, в ту самую тишину. Сеньора посидела ещё немного, допила остывший чай, потом встала, тихо переставила пустую миску на тумбочку, чтобы ночью никто случайно не задел и не уронил. Она глянула на Еву — та лежала, поджав колени, как ребёнок, лицо во сне стало совсем другим, не напряжённым, будто сбросило маску, которую приходилось носить весь день. Рядом, прикрыв нос хвостом, ровно дышала кошка. Сеньора подошла к форточке, чуть прикрыла её — сквозняк усилился, начал тихонько позвякивать стеклом, — потом села в кресло у окна. Она не собиралась спать, думала просто посидеть, послушать, как за стеной ровно дышит город. Но Барселона ночью тоже будто выдохнула: шум машин стих, голоса пропали, остался только редкий гул далёкого трамвая да ровный стук собственного сердца.