Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 42 – Юлий Люцифер

Не мирным.

Просто ребенок сдался усталости.

Я нагнулась, поправила одеяло и поставила рядом деревянную чашку с водой. Проснется — захочет пить. Дети после серого железа часто просыпались с сухим горлом и чужим вкусом во рту. Я знала это не по книгам. Книги вообще врали меньше людей, но чаще молчали о главном.

Рута поднялась.

— Ему бы не под прилавком, а на лежанку.

— Позже.

— Спина заболит.

— Пусть сначала поверит, что его не вытащат.

Рута посмотрела на темную нишу под прилавком и сжала губы. Спорить не стала. Вместо этого взяла чистую ткань, свернула валиком и осторожно, не касаясь мальчика, подсунула ближе к его плечу. Если захочет, сам подложит.

Тивен во сне чуть сжал одеяло.

— Вот и все, — буркнула Рута. — Никого не съела, никого не вытащила. Почти святая женщина.

Остан тихо сказал:

— Сковороду спрячь, святая.

— Тебя первого ею и благословлю.

Я невольно выдохнула. Почти смех. Маленький, усталый, неуместный. Но лавке он был нужен. Когда вокруг больного ребенка ходят только шепотом, страх растет быстрее жара.

Эррен тоже услышал. Посмотрел на Руту, на Остана, потом на меня.

— Они знают?

— Достаточно.

— Этого опасно много.

— Они остались, когда могли закрыть двери.

— Верность не отменяет опасности.

— Зато власть не гарантирует безопасности. Мы уже проверяли.

Он снова принял удар молча.

Мне не нравилось, как он молчал сегодня. Не потому, что хотелось прежней злости. С ней было проще. Злость можно оттолкнуть, встретить жестко, выставить за дверь. А вот это молчание, тяжелое и неровное, заставляло видеть в нем человека, который начал понимать цену каждого своего старого решения.

Я не была готова видеть.

— Нужно записать все, что мы знаем, — сказала я, чтобы оборвать эту линию. — Ошейник с клеймом северного арсенала. Приемка старшего хранителя. Следы серого железа в коже. Повреждение родовой метки. Чешуя Далгира. Слова Тивена: серые, белый камень, чистые перчатки, холод.

— Чистые перчатки? — Эррен поднял голову.

— Он так сказал.

— Мужские?

— Не знаю.

— Цвет?

— Не цвет. Ощущение.

Эррен нахмурился.

— Что это значит?

— Что для ребенка в грязном месте руки были слишком чистыми. Или человек хотел, чтобы они такими казались.

Рута поставила на стол кружку с крепким отваром.

— У нас в городе чистые перчатки носят те, кто боится испачкаться о бедных. Половину верхней улицы можно хватать.

Остан, не отворачиваясь от окна, сказал:

— Не половину. Две трети.

— Ты сегодня очень полезен.

— Я всегда полезен, пока меня не просят говорить красиво.

Я взяла тетрадь и начала писать. Почерк выходил неровным: ладонь после ожога и работы с ошейником плохо слушалась. Эррен заметил.

— Рука.

— Моя.

— Я вижу.

— Тогда смотри молча.

Он действительно замолчал.

Я записывала долго, подробно, без тех красивых слов, которыми любят украшать правду в родовых залах. Не “предположительно применялось запрещенное железо”, а “на шее ребенка была вросшая дуга серого железа”. Не “метка повреждена неустановленным воздействием”, а “один луч родового огня перерублен, края темные, реакция на кровь отца болезненная”. Не “ребенок демонстрирует тревогу”, а “Тивен прячется при звоне металла, вздрагивает от слова забрать, боится закрытых дверей и не выпускает еду из рук”.

Бумага должна была помнить точнее людей.