Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 35 – Юлий Люцифер

Эррен побледнел.

Не как обычный человек. У драконов бледность другая: из кожи уходит человеческий оттенок, а огонь под ней становится виднее. Янтарь в глазах почти высветлил радужку.

— Кто надел?

— Он говорит: серые.

— И больше ничего?

— “Перчатки”. “Белый камень”. “Холодно”. Этого достаточно, чтобы понимать: его не просто прятали.

Эррен резко поднялся.

Тивен под прилавком дернулся.

— Сядь, — сказала я.

— Его пытали.

— Сядь.

— Найра...

— Сядь, иначе выйдешь.

Он смотрел на меня так, будто в нем сейчас ломались кости. Но сел.

Табурет скрипнул.

Тивен снова начал дышать.

— Твоя ярость ему не помогает, — сказала я тише. — Она только делает тебя похожим на тех, кто входил без спроса.

Эррен прикрыл глаза рукой.

Голой рукой.

У меня в памяти вспыхнули его перчатки на пороге. Чистые. Мокрые. Обычные темные перчатки, не те, что помнил Тивен. Но мальчик все равно видел в них угрозу.

— Что тебе нужно? — спросил Эррен.

— Время.

— Сколько?

— День. Может, два. Чтобы сбить жар, обработать шею, проверить метку, понять, как его кормить, не сорвав желудок, и выяснить, кто успел увидеть его в Медном Броде.

— У нас нет двух дней.

— У тебя не было и пяти лет, но они прошли.

Он поднял взгляд.

Рута шумно втянула воздух, будто хотела сказать мне, что я бью слишком сильно. Но не сказала. Потому что правда стояла в комнате вместе с нами, и у нее тоже были права.

— Я не оставлю его без защиты, — произнес Эррен.

— Я тоже.

— Твоя лавка не крепость.

— Зато из моей лавки его еще не похищали.

Тишина.

Даже я услышала, как это прозвучало.

Но не пожалела.

Эррен посмотрел на прилавок. Там, в темноте, Тивен сидел с одеялом и куском хлеба, слишком маленький для всех взрослых ошибок вокруг него.

— Мои люди останутся на улице, — сказал Эррен наконец. — Не у двери. На концах улицы. Двое у заднего двора, если ты разрешишь.

Остан кашлянул.

— У заднего двора уже есть я.

Эррен впервые посмотрел на него по-настоящему.

— Ты не удержишь дракона.

— Я и дверь не всегда с первого раза удерживаю, если петли плохие. Но шум поднять успею.

— Остан останется, — сказала я. — Твои люди могут стоять у концов улицы. Не ближе лавки. Без входа во двор.

Эррен не стал спорить. Просто кивнул.

Еще одно правило выдержано.

Я подошла к прилавку и опустилась на корточки.

— Тивен, тебе надо снова лечь на стол. Я должна обработать шею и метку.

Он прижал чешую к груди.

— При нем?

Я повернулась к Эррену.

Тот застыл.

Ему хотелось сказать “да”. Видно было по всему: по рукам, по взгляду, по тому, как он подался вперед, но удержался. Он только что нашел сына. Каждый вдох мальчика, каждый след на коже был для него доказательством и наказанием одновременно.

— Как ты хочешь, — сказала я Тивену.

Тивен долго смотрел на Эррена.

Потом прошептал:

— Пусть там.

Он показал на дверь.

Не “пусть уйдет”.

Там.

У двери.

Эррен услышал разницу. Я тоже.

— Хорошо, — сказал он.

Тивен медленно выполз из-под прилавка.

Эррен не двинулся.

Но я увидела, как его руки на коленях раскрылись шире, будто он боялся, что пальцы сами сожмутся и потянутся к ребенку.

Тивен был в рубахе Ярса, слишком большой в плечах и короткой у запястий. Одеяло волочилось за ним по полу. Босые ноги оставляли слабые влажные следы, хотя я давно вытерла его. Он дошел до стола не сразу: на середине пути остановился, глядя на Эррена.