Книга Семейные ценности, страница 78 – Арина Арская

— Ты придурок.

— Не учи нашего сына плохим словам, — Глеб с издёвкой усмехается.

Максим лежит на одеяле, раскинув пухлые ручки в стороны, и удивленно смотрит на Глеба.

Затем он широко и беззубо улыбается. Его ножки начинают нетерпеливо стучать по одеялу, а потом он тянет ручки к самопровозглашенному отцу.

Откладываю конверты на комод у стены.

Но Глеб меня опережает.

Он наклоняется к Максиму быстро, но осторожно, будто боится спугнуть. Аккуратно подхватывает его за подмышки большими ладонями, а потом поднимает его.

— Ну, иди сюда, ко мне, мой хороший, — повторяет Глеб, прижимая Максима к груди.

— Немедленно отпусти его, — говорю тихо.

Глеб перехватывает Максимку поудобнее — одна рука под попой, вторая придерживает спину. Мой сын не вырывается, не хнычет. Только сосредоточенно и громко сопит и втягивает запах чужого мужчины.

— Я его отец, — Глеб поднимает на меня спокойный, наглый взгляд. — Я имею полное право держать его на руках.

Направляется лёгким пружинистым шагом к дивану, садится на край. С довольным, почти высокомерным спокойствием смотрит на меня.

— Тем более, — он чуть покачивает Максима, — Максим вовсе не против.

А Максим действительно не против. Совсем не против.

Мой сын расслабленно устроился в руках Глеба, широко распахнув свои круглые глазёнки, и продолжает счастливо, доверчиво, совершенно беззащитно улыбаться.

Пухлыми пальчиками он цепляется за верхнюю пуговицу пиджака Глеба. Пальцы у него ещё неуклюжие, неловкие, но он держится крепко. Будто никуда Глеба теперь не отпустит.

— Агу! — выдаёт он громко, восторженно. Целую тираду: — Агу-агу-гу!

А затем смеётся.

Я застываю в шаге от дивана. Болезненное умиление и жгучая обида смешиваются в груди.

Чужой мужчина держит моего сына на руках.

Чужой мужчина смотрит на него с такой нежностью, которую я ни разу не видела на лице Никиты.

— Так, — Глеб с нарочитой серьёзностью хмурится и поворачивает Максима к себе. — Ну-ка, ну-ка, а тут поподробнее.

Максим в ответ улыбается шире. Беззубый розовый рот, влажные дёсны, две крошечные складочки на переносице. Он лопочет что-то нечленораздельное — длинную, серьёзную речь на младенческом языке. Сначала смотрит на пуговицу, потом поднимает глаза на Глеба, и в этом взгляде столько важности, будто он говорит, правда, о чем-то очень важном.

Глеб удивлённо вскидывает брови. Горизонтальные морщины на лбу углубляются.

— Да ты что? — переспрашивает он.

Максим крякает, и вдруг издаёт короткий смешок.

Я замираю.

Глеб тоже замирает, а потом улыбается и смеётся тихо и бархатно.

Максим начинает смеяться следом.

— Такой маленький, а уже умеешь шутить, — говорит Глеб сквозь смех и прижимает Максима ближе. —

Максим в ответ лопочет что-то радостное и снова цепляется за пуговицу.

Слишком больно смотреть на них. Слишком.

Я закусываю губу. Закрываю глаза. Отворачиваюсь к окну, прижимаю кулак ко лбу. Пальцы дрожат, кожа на лбу горит. Пытаюсь собраться с мыслями, успокоить сердце, которое бешено колотится.

— Зачем? — тихо и хрипло спрашиваю я. Оглядываюсь на Глеба. — Зачем ты всё это устроил?

Глеб перестаёт смеяться. Вместе с ним затихает и Максим. Они оба переводят на меня взгляды: один серьёзный, оценивающий, другой удивлённый, настороженный.

— Зачем? — я делаю шаг к дивану. — Объясни мне.