Книга Семейные ценности, страница 36 – Арина Арская

А они подонков любить не хотят. Им нужно верить, что их любовник — благородный страдалец, а не расчётливый мужик, который просто не хочет терять комфорт.

Благородный страдалец. Звучит смешно.

— А если я с тобой хочу семью, Никита? — Оля в отчаянии заглядывает в мои глаза.

Я обхватываю её лицо руками, и я заглядываю в её карие, полные слёз глаза.

— Я бы тоже этого хотел, мой зайчик, — говорю я тихо и проникновенно.

Вру, конечно. Но вру так убедительно, что сам на секунду верю. В том-то и дело, что я умею врать, как дышать. Я не моргаю, не отвожу взгляда и не потею.

— Ну ты пойми, — продолжаю я, и мой голос становится чуть печальным, — у меня сейчас свадьба дочери, реабилитация жены, младенец на руках...

Оля всхлипывает. Её ресницы слипаются от слёз, и одна капля скатывается по щеке.

А я люблю мою жену и расставаться с ней не хочу.

Рита — это моё.

Моя женщина, моя земля, мой дом. А Оля и все, кто были до неё, — это… десерты и баловство.

Поэтому песенка Оли для меня спета. Придётся рвать с ней отношения, как и с другими женщинами до неё. Слишком уж сильно она стала пробивать установленные мной границы.

Поменять я не могу и не хочу только Риту. Вот она всегда будет моей.

Господи, как любят женщины всё усложнять!

Я вновь целую Олю, но уже в губы. Глубоко, влажно, с напором, чтобы она почувствовала: я всё ещё здесь, я всё ещё её. Она отвечает с жадностью утопающей, и её руки обвивают мою шею. Чувствую на губах солёный привкус её слёз.

А затем я резко отстраняюсь и поднимаюсь с кровати.

— Никита! — окликает она меня.

Я уже у двери. Оля семенит за мной. Она накинула на плечи простыню, но ткань сползает, обнажая ключицу с моим засосом.

— Знаешь, — её голос дрожит, и глаза заполняются слезами, — я совсем не против стать мамой твоему Максимке.

Я замираю и медленно оглядываюсь на Олю. Не верю своим ушам.

— Когда Рита умрёт... он не останется сиротой. У вас буду я. У тебя и у Максимки буду я.

Две недели прошло с тех пор, как мы вернулись с дачи. Две недели я просыпаюсь среди ночи от каждого шороха и вздрагиваю, когда звонит телефон и когда соседи стучат в дверь.

Две недели я не живу, я существую, но никто не замечает того, что я проживаю самый настоящий ад

дочка готовится к свадьбе,муж улыбается за ужином и хвалит мои пироги, Максимка агукает и тянет пухлые ручки к погремушкам.

И весь этот хрупкий уютный мир может рухнуть в любую секунду. Стоит Глебу только захотеть.

Поэтому я ненавижу его.

Ненавижу за то, что он уничтожил мой покой. За то, что разрушил хрупкий мир, который я выстраивала весь этот год по кирпичику. За то, что забрал контроль над ситуацией в свои руки, а я теперь даже дышать нормально не могу. За то, каждый вдох отравлен ожиданием катастрофы.

Да, я выбрала ложь. Потому что правда никому не нужна. Потому что правда не освободит, а уничтожит. Я выбрала изо дня в день идти по дороге искупления перед мужем, дочерью и сыном.

Я решила, что мою ошибку я исправлю любовью, отчаянной заботой и слепым доверием, а Глеб...

Глеб теперь может в любой момент явиться и обнулить весь этот год, в который я вновь училась любить Никиту и пыталась простить себя.

Я качу коляску по главной дорожке сквера. Колёса мягко шуршат по асфальту. Полуденное солнце пробивается сквозь густые кроны старых лип, рассыпается по дорожке золотыми пятнами, и я жмурюсь от яркого света.