Книга Хороший братец – мертвый братец, страница 172 – Владимир Медведев

Однако вполне ли мы понимаем суть того, что зафиксировал для нас древний «фотограф»? Ведь ни один из снимков не снабжен подписью…

Пояснения к наскальным снимкам хранятся в отдельной «папке» – в древних мифах. Вдумайтесь, что объединяет истории о греческих Зевсе и Леде, Посейдоне и Пасифае, литовском Лачплесисе или о другом медвежьем сыне – древнем зырянском вожде и жреце Кудым-Оше и о тому подобных любовных парах или их потомстве? Общее у них одно – в сексуальный контакт с животным вступает бог (богиня) или по меньшей мере царь (царица). Эта же закономерность проявляется и в русской сказке – на лягушке женится не кто иной, как царевич.

Таким образом, наскальные рисунки и храмовые изображения коитуса Человека и Зверя запечатлели для нас архаический ритуал, в ходе которого персоны, занимающие наивысшее положение в сообществе, царь или жрец, вступали в контакт с тотемом данного сообщества, или, говоря иными словами, с самой матерью-природой, чтобы получить магические силы.

Однако по мере удаления от золотого века – то есть периода в человеческой истории, когда Homo sapiens был настолько полно включен в окружающую среду, насколько это вообще допускает его собственная природа, – сексуальные контакты с животными постепенно теряли свое магическое наполнение и превращались в грубое средство утоления физиологической потребности. Так акт, бывший прежде привилегией лидера – высшим действием, кульминацией сакрального общения с миром, стал уделом парии, аутсайдера – образцом низменного поведения, презираемого большинством*).

Оба они – и лидер, и аутсайдер – практикуют нечто запретное для остальных членов сообщества. Однако лидер совершает свой акт открыто, прилюдно, сознавая свое исключительное право, в то время как аутсайдер действует тайком, украдкой. Он как бы признает, что берет не по праву.

Приведу в заключение таджикскую сказку, которую мне удалось записать в начале 1960-х годов в одном горном селении близ Куляба и которая может в некоторой мере дать ключ к «феномену Каразова».

Было ль, не было, а жила одна царица. Был у нее жеребец, по ночам тайно ходила она к нему в конюшню, и тот жеребец ее имел. Для этой цели использовала та царица деревянную кобылу, внутри полую с окошком под хвостом, и сухую тыкву-горлянку с двумя отверстиями – в донышке и горле. Тыкву она надевала тому жеребцу на кол, а сама залезала в кобылу и там пристраивалась как надо, задом к окошку. Жеребец взгромождался на кобылу, тыква препятствовала ему воткнуть кол во всю длину по самый корень, и любовная игра шла своим чередом.

Одна из служанок подсмотрела, как забавляется царица, и захотелось ей испытать того же. Пришла она на конюшню, сняла изоры и забралась в деревянную лошадь, забыв про тыкву. Вскочил жеребец, проткнул своим колом ту служанку насквозь, как куропатку вертелом, и она испустила дух. Вот с тех-то пор и пошло присловье «Кол разглядела, а тыкву не заметила».

На первый взгляд, мораль этой истории о таджикской Пасифае сводится к наказанной неспособности оценить ситуацию во всей ее полноте. Однако это явно позднейшее осмысление сюжета. На более глубинном, архаическом уровне сказка выражает отнюдь не демократическое убеждение – то, что позволено царям, запретно под страхом смерти для простолюдинов.