Книга Ловушка для сверчков, страница 75 – Владимир Медведев

Так почему же и кто-нибудь из сверчков не может внезапно показать зубы? И даже укусить… О Карле и говорить нечего. Бывший преступник. Даже если Ольга с Карлом замышляют пусть и не теракт, не злодейство, а безобидную демонстративную акцию, то и о ней Юрганов хочет знать заранее. Однако за всем не уследишь.

Первую акцию пассивного сопротивления совершил Владимир Ленский. Он выпросил у Марины лоскут желтой ткани, ножницы, нитки и иголку, поменялся маечками с Данилой Квоном – сменил белую на темно-синюю – и нашил на нее коряво вырезанный могендовид.

Никто из арсенальской обслуги не обратил внимания на эскападу Ленского. Те, кто постарше, остались равнодушными к намеку. Молодые его не поняли. У нынешнего века и нынешних людей память короткая.

Да и сверчки Ленского не поддержали. Сеня спросил удивленно:

— Володя, это у тебя орден такой?

— Если хочешь, считай орденом, – сказал Ленский. – Знак отличия. Звезда Давида.

— Чья же это награда?

— Еврейская, Сеня. Надо бы знать.

— Ты разве еврей?

— Je suis juif, – произнес Ленский с ужасным акцентом.

— Опоздал, брат, с солидарностью почти на целый век, – заметил Петруша.

— Почему это ты, Володя, солидаризуешься только со страждущими изгоями? – ехидно спросила Лорелея. – Выбрал бы что-нибудь позитивное. Выступил бы, скажем, против глобального потепления. Слышал, наверное, какая-то девочка с тараканом в голове протестует… Как раз тебе под стать.

— А чего, Володя? Встань под знамена, – обрадовался Петруша. – Станешь лидером движения «Лилипуты против потепления».

— Сам ты лилипут! – злобно закричал Ленский, мгновенно выйдя из байронического образа.

Политическая дискуссия естественно перетекла в словесное побоище.

Остальные сверчки довольствуются традиционной фигой в кармане. Насмешками над тюрьмой и тюремщиками. Тренажерный зал переименован в барак, а Арсенал из Бурлыжника в Бурлаг. Охранников, естественно, иначе как вертухаями не именуют. И столь же естественно, только за глаза. Можно только дивиться тому, как в общем-то изолированные от реальной российской жизни минималы хорошо осведомлены о лагерном быте.

Карл с высоты своего криминального прошлого наблюдает за их играми с иронией и неодобрением. Он полагает, что тюрьма – слишком экзистенциальная тема, чтобы быть поводом для шуток.

— Любого из вас там в один секунд размазали бы.

— А тебя что, нет?

— Я – особь статья. Я свой, из бродяг.

Сверчки очень быстро приспособляются к неволе. Юрганов ожидает, что минималов подкосит растерянность, уныние, депрессия. А они быстро восстанавливают присутствие духа. Напротив, сам режиссер на время впадает в мрачность и уныние и оправдывает себя тем, что не привык к неволе. Они-то, мол, живут в состоянии несвободы постоянно и привыкли ко всякого рода ограничениям. И пока Юрганов угрюмо ворошит в мыслях эти рассуждения, ему вдруг приходит в голову, что он ни разу в жизни не задумывался о том, что есть свобода вообще и что такое свобода для него лично. Ничего не придумывает и приходит к выводу, что свобода – это отсутствие мыслей о свободе. Пока ты не задумываешься: «Свободен ли я?» – ты свободен. То есть ничем не скован, пока не уткнулся в стену. А это значит, что свобода не есть постоянное состояние и не может им быть. В один миг ты свободен, в другой нет, а то, что мы почитаем свободой, – это соотношение, при котором общее количество «свободных» мигов намного больше, чем «несвободных».