Книга Амурские волки, страница 155 – Коллектив авторов

— Но, дорогая! Я давно бы уж женился на тебе, если бы было это возможно, если бы я не был женат.

— А ты разведись!

— Нельзя, у католиков нет развода.

— А ты перейди в нашу веру.

— Это я не могу, – серьезно говорил Балюшевич, – я не могу изменить своему Богу.

— Бог один у всех, – горячо возразила Марфа.

— Бог один, да взгляды на него разные.

— Молчи, молчи! – взволновалась Марфа. – Ты не хочешь на мне жениться. Это все оттого, что у меня нет большого приданого, всего только пароход и баржа. Будь у меня пять пароходов и десять барж, ты бы не посмотрел тогда на своего католического Бога.

— Марфа! – строго останавливал ее Балюшевич. – Не обижай меня и не оскорбляй моего Бога.

Но она уже не слушала его.

— Да, да, да! Тебе нужно большое приданое! Но что же мне делать! Отец не дает больше, я просила! А ты отговариваешься своим Богом. Ненавижу, ненавижу твоего Бога!

— Марфа, мы поссоримся! – внушительно говорил Балюшевич.

Она взглядывала на него и тотчас вся съеживалась в комочек. Суровое выражение лица Балюшевича нагоняло на нее страх, и она просила прощения, клялась, что никогда не будет так говорить.

Однажды у знакомых они, по обыкновению, уединились в отдаленную комнату. Марфа машинально повернула кнопку люстры, электричество потухло. Она сначала несколько растерялась, а потом волна страсти хлынула ей в сердце, и она обняла Балюшевича и потянула его к кушетке. Балюшевич тоже поддался возбуждению, и они упали оба на кушетку. Марфа откинула голову на спинку кушетки и безумно прижималась к своему милому. Зрачки ее глаз расширились и блестели в темноте, и вся она дышала страстью. Балюшевич покрывал поцелуями ее шею, лицо. Они уже ничего не видели и не слышали, окружающий мир для них больше не существовал.

— Милый!

— Милая!

И вдруг электрический свет, прорезывая темноту, залил всю комнату. В двух шагах от увлекшихся любовников стояла хозяйка дома с пылающими щеками и с негодованием в глазах.

— Марфа! – строго проговорила она. – Если тебе хочется целоваться и обниматься, то делай это при свете. Или иди домой и там делай что хочешь и как хочешь.

— Извините! – вскочил с кушетки Балюшевич. – Это я виноват. Увлекся.

— Я вижу, что увлеклись, – сухо проговорила хозяйка, сама увлекавшаяся Балюшевичем. – Это слишком явно видно.

И она вышла из комнаты. Марфа расширенными зрачками смотрела на Балюшевича.

Марфа так растерялась от неожиданности, что не могла сказать ни слова на брошенное ей оскорбление хозяйкой дома. Она стояла, опустив руки и наклонив голову. И только по прошествии некоторого времени она подняла голову, взглянула на Балюшевича и спросила:

— Почему она рассердилась?

— Мы… мы нарушили приличия, – смешался Балюшевич и невольно покраснел, как девочка.

Марфа пытливо взглянула на него, и глаза ее загорелись огнем негодования.

— Ты… ты обманываешь меня! Она любит тебя!

— Господь с тобой! – запротестовал Балюшевич. – Откуда такие мысли?

— Откуда! – запальчиво перебила его Марфа. – А вот откуда: так не сердятся за одно только нарушение приличий. А потом, ты думаешь, я не видела, как она на тебя посмотрела?

— Голубка моя, – попытался остановить ее Балюшевич. – Как она на меня посмотрела?

— А так! Она ревнует тебя, я это видела. Она следила за нами. Да, да, да!