Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 154 – Антон Панарин, Влад Фомин

Три месяца прошли с того дня на балконе, девяносто два дня, если считать точно, а я считал, потому что в прошлой жизни привычка вести учёт рабочего времени въелась в мозг глубже любой корпоративной этики. Избавиться от неё не помогли ни магия, ни смена мира.

Девяносто два дня с того момента, когда я стоял на балконе Башни Двенадцати Светил и смотрел, как первый за тысячелетия дождь падает на площадь имперской столицы, а люди внизу задирали головы, подставляя ладони каплям, не понимая, что это, откуда и зачем.

За девяносто два дня мир изменился. Не до неузнаваемости, потому что тысячелетия засухи не стираются за три месяца, но перемены были видны невооружённым глазом, и чем дальше на север от бывших Мёртвых Земель, тем заметнее.

Настоящих полноводных рек, с берегами и течением, континент пока не дождался, и до них оставались месяцы, а может годы. Зато появились ручьи. Тонкие упрямые ниточки воды, пробивавшиеся из-под земли в тех местах, где тысячелетия назад текли реки.

И пробивались они не случайно, а точно по линиям древних русел, потому что машина в подземном комплексе, даже остановленная и лишённая оператора, возвращала воду по тем путям, которыми вода когда-то уходила. Система работала в обратном направлении, медленно и методично, и песок вдоль невидимых подземных каналов темнел полосами, пропитываясь влагой. Полосы эти, если смотреть сверху, складывались в карту, которую не рисовал ни один картограф. Карту мира, каким он был до того, как двенадцать стариков нажали кнопку «забрать».

На севере, там, где Мёртвые Земли переходили в предгорья, появилась первая трава. Не буйная зелёная поросль, пока всего лишь жалкие бледные пучки, торчащие из потемневшего песка, но кочевники, увидевшие их, падали на колени и плакали, потому что ни один из ныне живущих за всю жизнь не видел травы, растущей из земли, а не торчащей из горшка в чьём-нибудь кабинете.

Караваны с водой, служившей основой торговли и самым ходовым товаром Пустыни, стремительно теряли рентабельность. Контрабандисты, десятилетиями наживавшиеся на дефиците влаги, уже переквалифицировались: кто в речных перевозчиков, сооружая лёгкие плоты и ожидая, когда ручьи наберут глубину и ширину, кто в строителей, потому что города, веками экономившие каждый кирпич, вдруг обнаружили, что можно месить глину, не разбавляя её слезами.

Империя, лишённая руководства, не рухнула, но осела, и трещины расползлись по всей конструкции. Города, которые держались на страхе перед Советом Двенадцати, обнаружили, что бояться больше некого, и каждый решал для себя, что делать с внезапной свободой.

Одни объявили независимость, другие сбились в союзы. Немало городов продолжали по инерции выполнять имперские приказы, которые никто не отдавал. Бюрократическая машина работала на холостом ходу, чиновники штамповали указы за подписью Императора, чьё мумифицированное тело всё ещё лежало в зале Совета, скалясь белоснежными зубами в треснувшее стекло, и никто пока не набрался смелости вскрыть зал и обнаружить, что произошло внутри.

Порт-Каракум, вопреки всему, выжил. И город в каньоне, который имперцы пытались сжечь дотла в ту ночь, когда погибла Марта, защищая свою крепость до последнего вздоха, поднялся из руин быстрее, чем я мог даже надеяться.