Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 109 – Антон Панарин, Влад Фомин

Рыбёшка кувыркнулась в воздухе и начала расти. Процесс этот я наблюдал уже не единожды, но каждый раз он производил впечатление. Секунда — акула размером с собаку. Две — с верблюда. Через три секунды над палубой шлюпа нависла громадина размером с грузовой вагон, затмившая собой и бурю, и серый горизонт. Показалось, или она действительно стала ещё больше, чем раньше?

Шершавая песчано-серая шкура была покрыта знакомыми шрамами, чёрные глаза, увеличившиеся пропорционально, уставились на нас сверху вниз, и в каждом из них отражался весь наш потрёпанный экипаж вместе с крейсером.

Акула разинула пасть. Зубы, каждый размером с кулак, блеснули в тусклом свете. Из глотки пахнуло знакомой смесью рыбьих внутренностей и чего-то древнего, первобытного, к чему я давно принюхался. И тут акула произнесла неожиданно:

— Фурю, — утробно прогудела она, и этот звук вибрацией прошёл по палубе, отдавшись в костях.

Мы переглянулись.

— Это что? — Сульфур нахмурился. — Новое ругательство?

— Фурю-фурю, — повторила акула, распахнув пасть ещё шире и чуть наклонив голову, явно приглашая внутрь.

— Полагаю, нас приглашают войти, — я оценил размеры открытой пасти и пришёл к выводу, что мы все поместимся без особого труда, если не будем привередничать. — Залезайте.

Кашкай побледнел, хотя, казалось бы, катался акулой-экспресс не в первый раз.

— Духи категорически…

— Залезай, Кашкай, — оборвал я. — Духи переживут.

Но первым полез Сульфур, потому что лучник при всех своих недостатках никогда не испытывал нехватки безрассудной отваги. Он перемахнул через нижнюю челюсть, ловко обогнул ряд зубов и скрылся в глотке, откуда тут же донеслось:

— Великий Сульфур нарекает это величественное брюхо Походными Покоями Сульфура!

— Залезай, — Гелиос кивнул Кашкаю; крейсер по его команде успел уже сбавить ход и теперь встал в дрейф. Шаман жалобно покосился на рокочущий вал песчаной бури, сглотнул и, вцепившись в сумку и неразлучную сковороду, полез следом за лучником, бормоча что-то про духов, которые его за это проклянут.

Гелиос забрался молча, экономя движения и стараясь не вспоминать о том, что его укачивает, когда он не у руля. Я шагнул последним, привычно нырнув в тёплую влажную темноту акульего нутра. Пасть сомкнулась за моей спиной, отрезав мир.

Секунду спустя акула рванулась вперёд, прямо в стену бури.

Удар песка по шкуре отозвался внутри глухим рокотом, нас расшвыряло по стенкам акульего брюха. Кашкай заорал — надо полагать, для храбрости — звук этот перекрыл даже рёв урагана снаружи. Акула ввинтилась в вихрь, и тело её завибрировало от напряжения, мышцы под кожей ходили волнами. Песок скрежетал по шкуре, и я почувствовал, как громадина набирает скорость, прокладывая себе дорогу сквозь стену вращающегося песка.

Длилось это секунд пятнадцать, может двадцать. Потом скрежет стих, вибрация ослабла, и акула выскользнула на ту сторону бури, как пробка из бутылки.

Ощущение полёта сменилось ощущением стремительного снижения, почти пике, затем акула без предупреждения остановилась и разжала пасть. Мы вывалились наружу и оказались на краю чего-то, от чего у меня перехватило дыхание.

Посреди ровной серой равнины зиял провал диаметром не меньше километра, уходящий вертикально вниз. Стены его были гладкими, сложенными из окаменевшего песка, сквозь который местами проступал металл. Не рудные жилы, не ржавые обломки, а именно металл, матово поблёскивающий, с аккуратными швами и заклёпками, словно под коркой песка пряталась обшивка гигантского механизма. На дне, километрах в полутора под нами, пульсировало ровное голубоватое свечение, и от каждого импульса по стенкам провала пробегала едва заметная рябь.