Книга Брак по контракту. Ребенок из хорошей семьи, страница 9 – Ляля Либерман

— Нет, — ответил он. — Я предпочитаю точность слов.

Он не добавил, что не понимает идиом. «Зарубить на носу» звучало для него как акт насилия. «Бить баклуши» — как странный ритуал. «Спустя рукава» — как невыполненный контракт. Прямая речь была безопаснее. Прямая речь не допускала двойных толкований.

— Она готова к условиям?

— Да. Но есть нюанс.

Консультант замялась. Впервые за весь разговор она отвела глаза.

— Она не примет суррогатное материнство. Говорит: ребёнок должен быть рождён, а не изготовлен.

Виктор чуть заметно кивнул. Это совпадало с его выбором. Всё — естественное. Всё — лучшее. Паруса ловят ветер, а не электромотор. Дерево дышит, а не пластик. Ребёнок рождается от матери и отца, а не из пробирки. И да, этот пункт контракта должен быть очень тщательно подготовлен. Вопрос сверхделикатный. Но в наше время, возможно и не такое. Не так ли?

— Пункты контракта, — сказал он. — Дистанция. Запрет на личные вопросы. Совместное проживание — только для зачатия. После рождения ребёнка — раздельное существование. Я обеспечиваю лечение бабушки полностью. Она — здорового наследника.

— Она примет.

— Убедитесь.

Виктор вернул фотографию. Положил аккуратно. Уголком к себе. Привычка моряка — всё на своих местах. Каждый предмет знает своё положение, бумага знает свою папку.

— Когда встреча?

— Завтра. В её доме. Она не хочет чужих стен.

Он кивнул. Дом, который когда-то принадлежал её семье. Дворянское гнездо. Теперь — каморка под крышей. Узкая лестница. Потёртые перила. Запах старой мебели. Это тоже было логично. Падение рода требовало восстановления. Он станет тем, кто вернёт порядок.

Выходя из кабинета, он услышал за спиной:

— Она очень добрая.

Виктор остановился. Обернулся.

— Доброта — не критерий, — ответил он. — Надёжность — да.

И ушёл.

В лифте стояла та же тишина, что и в кабинете. Но теперь она казалась иной. Не нейтральной. Ожидающей. Как тишина перед штормом, когда ветер ещё не поднялся. Но давление уже падает, а паруса напряжены в ожидании. Когда море темнеет у горизонта.

В машине он смотрел в окно. Дождь опять стучал по стеклу. Ритмично. Равномерно. Как метроном. Город плыл за мутной пеленой. Огни расплывались. Люди сворачивались под зонтами. Москва дышала влажно и тяжело.

Он думал о матери. Белой простыне на её коленях. Пальцах, гладящих ткань. И вопрос, который она задала вчера.

— Кто вы?

Он не ответил. Не имело смысла. Она всё равно не запомнит. Через минуту забудет его лицо. Через час — голос. Через день, что он приходил. И вообще — жив ли.

Но завтра он увидит женщину, похожую на неё. Что осталась на старой фотографии, любила смеяться в саду. Ловила его ладонями, испачканными в земле. И любила его. Тогда.

Машина опять ехала к гостинице. Тишина в салоне становилась плотнее. Виктор поправил воротник рубашки. Единственный жест, выдававший напряжение. Все, что он себе позволял.

Виктор знал правила. Знал каждый пункт, который вскоре будет напечатан на плотной гербовой бумаге. Каждую цифру, параграф, подпись. Но контроль — это иллюзия.

Машина остановилась у отеля. Швейцар открыл дверь. Виктор вышел под дождь. Без зонта. Постоял секунду, глядя на серое небо. Потом вошёл внутрь.

Лёг на кровать. Не раздеваясь. Дождь стучал по стеклу.

Где-то далеко спала Лиза. А он лежал в темноте.