Книга Системный целитель. Трилогия, страница 253 – Алексей Ковтунов

Мужчина посмотрел на телефон, потом на ящик с трупом, потом снова на телефон, и нажал кнопку отклонения вызова, потому что разговаривать с Петром Ивановичем в своём состоянии, да ещё и с мёртвым телом в номере, было выше его сил и способностей к самоконтролю. Телефон продолжал звонить ещё несколько раз, но Виталий Романович игнорировал все вызовы, пока, наконец, директор не сдался и не оставил его в покое.

К вечеру бутылка коньяка опустела, шоколад был съеден, а в голове Виталия Романовича начала формироваться мысль, которая поначалу показалась ему абсурдной и даже безумной, но чем больше он о ней думал, тем более логичной и даже единственно возможной она становилась.

— Театр, — пробормотал он, глядя на закрытый ящик, — проклятый театр не хочет меня отпускать.

Это стало очевидно, потому что даже когда он решил сбежать и начать новую жизнь, судьба подкинула ему такую проблему, которая намертво привязывала его к единственному месту, где он мог найти хоть какое-то решение.

— Театр всё равно знает обо всех моих грехах, — продолжал он разговаривать сам с собой, потому что алкоголь развязал язык, а в пустом гостиничном номере некому было слушать его откровения, — театр видел мои попытки заработать, все мои неудачи… А раз не хочет отпускать, значит, и мои новые проблемы — это проблемы всего театра.

Логика была пьяной и кривой, но в ней имелся странный смысл, который убеждал Виталия Романовича в том, что театр — единственное место, где можно решить эту проблему. Как минимум потому что там есть костюмы, декорации, и главное — зрительный зал, куда завтра придут люди, и в этой толпе один лишний человек в старинном костюме совершенно точно не привлечёт ничьего внимания.

Он допил последние капли коньяка прямо из горлышка, доел остатки шоколада, защёлкнул все семь замков обратно. С наступлением вечера мужчина вызвал такси, и когда таксист поинтересовался, не нужна ли помощь с тяжёлым ящиком, Виталий Романович снова отказался, хотя спина его всё ещё ныла после вокзальных подвигов, потому что чем меньше людей прикасалось к этому проклятому грузу, тем лучше.

— Куда едем? — поинтересовался таксист, пожилой мужчина с усталым взглядом человека, повидавшего за свою жизнь всякое.

— К городскому театру, на Садовой, — ответил Виталий Романович, устраиваясь на заднем сиденье.

— Ага, — кивнул водитель, помогая затащить ящик в багажник, — с ящиком-то что? Тяжёлый какой. Может, помочь донести, когда приедем?

— Не надо, — поспешно отказался Виталий Романович, — сам справлюсь. У меня там… реквизит. Для завтрашнего спектакля.

— Понятно, — протянул таксист, — ну, как скажете.

Дорога до театра заняла минут двадцать, и всю дорогу Виталий Романович пил коньяк из новой бутылки, которую прихватил с собой из номера. Благо, оплатил её заранее вместе с едой, и теперь имел полное право забрать с собой, даже если это выглядело немного странно.

Таксист косился на него через зеркало заднего вида, но ничего не говорил, видимо, решив, что клиенты с дорогим алкоголем и массивными ящиками имеют право на странности, особенно если они платят без торга и оставляют щедрые чаевые.

Что именно происходило дальше, Виталий Романович помнил смутно, сквозь алкогольный туман. Он помнил, как втаскивал ящик в служебный вход театра, пользуясь своими ключами и прекрасным знанием того факта, что по воскресеньям вечером в здании не бывает ни души. Даже охранник обычно отлучается покурить или вздремнуть в своей каморке на первом этаже.