Книга Путь Строителя 4, страница 22 – Алексей Ковтунов

Тобас медленно опустился обратно в кусты.

— Знаете что? — проговорил он, напустив на себя небрежность. — Вы идите, а я догоню. Есть ещё одно незаконченное дело.

Ребята переглянулись с явным сомнением в глазах, но спорить с Тобасом никто из них не привык и привыкать не собирался. Поднялись, отряхнулись и потянулись к деревне, оглядываясь через плечо, а Тобас остался на прежнем месте и смотрел на дорогу, по которой всё ещё оседала пыль из-под копыт скакуна Ренхольда.

Просидел так до темноты. Бутыль опустела, но вино как будто не подействовало, голова оставалась ясной и наполненной мыслями, от которых хотелось избавиться, но не получалось. Письмо, которое он написал под диктовку Ренхольда. Печать отца, которую вытащил из ящика стола, пока старик ходил к углежогам. Восковой оттиск, поставленный криво, потому что руки тряслись, и от этого воск слегка размазался по краю, но Ренхольд осмотрел результат и одобрительно кивнул, мол, сойдёт, в канцелярии не присматриваются.

И теперь Ренхольд удрал, а письмо с почерком Тобаса и печатью отца, судя по всему, вернулось обратно.

Солнце скрылось за горизонтом, и лес за дорогой потемнел, наполнившись вечерними звуками, от которых по коже поползли мурашки. Деревья вдоль опушки превратились в чёрные неподвижные силуэты, между стволами залегли густые тени, и откуда-то из глубины донёсся протяжный треск ветки, будто кто-то огромный и тяжёлый переступил с ноги на ногу. Страх оказаться за стенами деревни после заката пересилил страх перед отцом, и Тобас поднялся.

Правда, теплилась надежда, что отец уже лёг спать. Если прошмыгнуть через заднюю дверь, тихо подняться на второй этаж и закрыться в комнате, то утром уже как-нибудь отбрехаться. А если совсем всё плохо и отец действительно узнал про письмо, тогда валить на Ренхольда. Всё, план готов.

Стражники у ворот не задали ни единого вопроса и молча закрыли створку за его спиной. Дальше окольными путями через задворки, мимо сараев и поленниц, к центру деревни. Зашёл через заднюю дверь, бесшумно, на цыпочках, прокрался через гостиную, где в камине ещё тлели угли и по стенам метались рыжие отблески. На четвереньках поднялся по лестнице на второй этаж, потому что третья ступенька скрипит, а если ползти по краю, то не скрипит, это проверено множеством ночных вылазок. Добрался до своей комнаты, толкнул дверь, скользнул внутрь, и…

— Ты где был? Прятался?

Голос раздался из темноты, из угла, где стояло кресло. Тобас коротко взвизгнул и отпрыгнул к двери, ударившись спиной о косяк. Сердце заколотилось так, что застучало в ушах и в горле одновременно.

— Ссыкло, — негромко произнёс староста. — Раз принял решение предать отца, будь добр, сохрани при этом хотя бы лицо. А не прячься по кустам, как трусливая шавка.

Голос звучал ровно, без крика и без злости, и от этого делалось только хуже, потому что кричащий отец означал бы, что буря уже разразилась и скоро утихнет. А вот тихий отец означал, что буря ещё впереди, и масштаб её пока не определён.

— Но я не… — Тобас сглотнул. — Это всё Ренхольд! Он подговорил, он продиктовал, я только…

— На письме твой почерк и моя печать, — выдохнул староста. В темноте послышался скрип кресла, будто старик качнулся вперёд. — И даже сейчас ты продолжаешь скулить.