Книга Счастье придёт весной. Песнь белого Волка, страница 122 – Александра Каплунова

И уж лучше бы развалился уже, потому что терпеть это было чем дальше, тем более невыносимо.

Память вообще вытворяла черт-те что.

То я снова выбирала плитку в ванную и орала на коллегу из-за графика. То сидела голая в купальне пещеры, и Астрид водила пальцем по моему лбу. То мне снился снег… очень много снега, белая пурга, и в ней кто-то шел босиком, и я никак не могла разглядеть кто, хотя точно знала, что должна. Сны накладывались на явь, явь на сны, и грань между ними было не сыскать.

Лишь одно оставалось неизменным. Сквозь весь этот горячечный склизкий кисель ко мне раз за разом пробивалось тепло. Большая ладонь, что держала мою. Низкий голос у самого уха. И слов-то не разобрать, хотя не сильно-то я и пыталась. Но уже одного этого голоса мне было достаточно.

Он сидел рядом. Он не отпускал. И всякий раз, когда я готова была соскользнуть совсем уж глубоко, туда, откуда не возвращаются, эта рука удерживала меня на берегу.

Я цеплялась за нее, как утопающий за корягу. И выплывала.

Не знаю, сколько это длилось, но очнулась я так же резко, как и провалилась в эту дрянь. Будто кто-то за шкирятник выдернул меня из этого черного омута.

Надо мной был низкий полог из шкур, натянутый между двух стволов. Сбоку трещал и пощелкивал костер, рыжие блики ходили по меху. Запах стоял густой от хвои и дыма. Я сама, кажется, вся пропахла костром.

Тело не слушалось. Совсем стало тяжелым и легким одновременно, почти до невесомости. Точно из меня вынули все кости и оставили один пух.

Зато голова за столько дней снова вдруг стала ясной.

Я лежала под грудой шкур. И рядом, под этими же шкурами, должно было быть то самое мое любимое тепло. То, что держало меня все это время.

Я повернула голову. Потянулась рукой вбок.

Пусто. И место уже остыло.

— Арвид? — голос был вообще не мой, как будто чей-то чужой. Горло шкрябнуло изнутри, я закашлялась, попробовала снова. — Арвид…

У костра шевельнулась тень. Бьорн. Он повернулся ко мне, и по лицу его, осунувшемуся, серому, с залегшими под глазами тенями, все стало понятно раньше, чем он успел открыть рот.

Так не смотрят, когда все хорошо.

За его спиной Эйрик возился с котелком. И при звуке моего голоса замер. Но ко мне так и не обернулся.

— Где Арвид? — выдавила я.

— Жив, — быстро произнес Бьорн, обрывая мою поднявшуюся было панику. Внутри разом отпустило. — Жив, Сольвейг.

Я завозилась, попыталась сесть, и тут же мир качнулся, к горлу подкатило. Бьорн в два шага оказался рядом, придержал.

— Ну и куда ты собралась?

— Что с ним?

Бьорн помолчал, подбирая слова. Эйрик так и вовсе на меня не глядел почти, все как-то взглядом бегал, видать, косился в ту сторону, где Арвид был.

— Он тебя три дня из забытья вытаскивал в самом пике, — Бьорн заставил меня лечь обратно, надавил на плечи и снова накрыл шкурой по самый подбородок. — Я ему: ляг, у самого жар, рана гниет, помрешь рядом с ней, дурья твоя башка. А он ни в какую. Поил тебя, грел, не спал вовсе. Вытащил. А как ты на поправку пошла, так сам и слег. Свое наверстывает теперь. Рана к лучшему повернула, страшное самое позади, но вымотался он до самого дна.

Я лежала, глядя в этот импровизированный потолок, и что-то горячее поднималась внутри. От самого сердца разрастаясь душным жаром. Припекло даже глаза, защипало, что пришлось зажмуриться.