Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 252 – Мария Соник

Райан шагнул к нему. Их ладони встретились в крепком рукопожатии. Не просто хлопок по рукам — это был ритуал. Клятва на крови магов. Два боевых мага, два старых друга, между которыми больше не было ни грамма лжи или утайки. Брат и… почти брат.

За окном занимался серый, холодный рассвет. Небо на востоке наливалось тусклым свинцом. Ветер разогнал облака, и первые лучи солнца, бледные и безжизненные, прорезали тьму. Это был первый день из тех семи, что решат всё. День, когда война за сердце Эйры Монтгомери была объявлена официально.

И горе тому, кто встанет у них на пути.

Мир вокруг меня потерял цвет. Не в один момент, нет. Краски уходили постепенно, с каждым ударом сердца, отсчитывающим новую секунду предательства. Словно кто-то невидимый медленно поворачивал тумблер насыщенности реальности, сводя всё к примитивной палитре боли: серый пепел лжи, черный провал пустоты и багровый пульс гнева, спрятанного так глубоко, что даже я сама едва его ощущала. Единственным, что еще вибрировало в этом обесцвеченном пространстве, единственным, что имело хоть какой-то вес и плотность, была учеба.

Только она не предавала.

Это знание я вбивала в себя, как гвозди в крышку гроба наших отношений. Каждое утро, когда студеное, еще не проснувшееся солнце только намекало о своем существовании где-то за горизонтом, я уже выскальзывала из постели. Движения были механическими, лишенными плавности живого существа. Умыться ледяной водой, чтобы смыть с ресниц соль ночных слез. Натянуть форменный жакет, который теперь висел на плечах как-то слишком свободно, потому что еда потеряла вкус и всякий смысл. И — в библиотеку. В мой бункер. В мой склеп знаний.

Я зарывалась в фолианты с исступлением утопающей, хватающейся за последнюю соломинку. Только моей соломинкой были толстенные тома по регенерации тканей и схемы энергетических меридианов. Подушечки пальцев шершавились о старую бумагу, в воздухе висел запах вековой пыли, пергамента и переплетного клея — запах вечности, в которой нет места человеческой подлости. Я писала конспекты до тех пор, пока запястье не сводило судорогой, а чернила не начинали расплываться перед глазами. Анатомия не врала. Энергетические потоки не заключали пари за моей спиной. Учебники не смотрели на меня серыми, как грозовое небо, глазами, полными фальшивого, ласкового тепла, в котором я так отчаянно хотела согреться.

Мира, моя соседка, мой маленький персональный ангел-хранитель, сражалась за меня с самоотверженностью, достойной лучших лекарей. Она была моей единственной живой ниточкой, связывающей с миром. Каждый день, когда колокол звонил к обеду, а я, скрючившись над столом в темном углу библиотеки, даже не замечала этого, раздавались ее легкие, крадущиеся шаги. А потом перед моим носом материализовывалась тарелка. Горячее рагу, истекающее ароматным паром, или ломоть свежего хлеба с хрустящей корочкой, на который заботливая рука Миры положила ломтик сыра.

— Ешь, — говорила она не терпящим возражений тоном, хотя ее глаза, большие и испуганные, выдавали страх за меня. — Ты уже на призрака похожа. Еще немного, и начнешь проходить сквозь стены. А это, знаешь ли, нарушение техники безопасности в общежитии.

Я пыталась улыбнуться ее шутке, но лицевые мышцы, кажется, разучились выполнять эту команду. Получался лишь бледный, измученный оскал. Я послушно подносила ложку ко рту, жевала, глотала, не чувствуя вкуса. Еда была просто топливом. Топливом для того, чтобы продолжать зубрить.