Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 211 – Мария Соник

— Это значит все. — Его голос стал тише, глубже, серьезнее, и вся насмешка, все озорство исчезли из него без следа. — Моя мать — очень проницательная женщина. Она видит людей насквозь. Если она тебя одобрила, значит, она увидела то же, что и я. То, что я увидел в тебе с первого взгляда, еще тогда, на тренировке, когда ты швырнула в меня файерболом и даже не извинилась.

— И что же именно ты увидел?

Он не ответил словами. Он и не должен был. Вместо этого он шагнул еще ближе — так близко, что наши грудные клетки почти соприкоснулись, — сокращая расстояние между нами до опасного, критического минимума, за которым начиналось что-то совершенно иное. Что-то, чему я пока не могла подобрать название.

Я чувствовала, как холодный осенний воздух смешивается с теплом, исходящим от его тела, как эти два потока — ледяной и обжигающий — сталкиваются и закручиваются в маленький вихрь вокруг нас. Чувствовала, как его дыхание — сбивчивое, неровное, совсем не такое спокойное, как он пытался показать, — касается моей щеки, оставляя на коже невидимые ожоги.

Чувствовала, как мои колени становятся ватными, как мысли путаются в тугой, нераспутываемый клубок, как все доводы разума, которые я так старательно выстраивала последние недели, летят к чертям собачьим.

— Нам, наверное, пора возвращаться, — прошептала я одними губами, но не двинулась с места. Ни на миллиметр.

— Да, — согласился он, и его голос был таким же тихим, таким же хриплым, но он тоже не двинулся. Ни на миллиметр.

А потом он схватил меня за руку. Это движение было быстрым, молниеносным, как бросок змеи, — он не дал мне времени ни на возражения, ни на раздумья, ни на единый вдох. Его пальцы — длинные, сильные, с грубой, шершавой кожей боевого мага — сомкнулись на моем запястье: не больно, ни в коем случае не больно, но крепко, стальной хваткой, из которой невозможно было вырваться. И он потянул меня за собой — решительно, властно, не терпящим возражений жестом, — увлекая за старую яблоню, в густую, непроглядную тень, где нас не было видно ни из окон особняка, ни с балкона, ни из сада. Где мы были совершенно одни.

— Что ты, черт возьми, делаешь… — начала я, но он уже прижал меня спиной к стволу дерева. Кора была шершавой, грубой, холодной и влажной, она тут же вцепилась в тонкую ткань платья, но мне было плевать — абсолютно, совершенно, всеобъемлюще плевать, — потому что передо мной стоял он. Он. Лайам. И его руки легли на мою талию — уверенно, по-хозяйски, но в то же время невероятно нежно, — и его лицо оказалось так невозможно, так умопомрачительно близко, что я могла видеть каждую золотую крапинку в его серых, как штормовое небо, глазах. Каждую. До единой.

— Ты сказала, что у тебя нет парня, — прошептал он, и его голос был низким, бархатистым, обволакивающим, полным того самого опасного, дурманящего обещания, от которого у меня всегда, без исключений, подгибались колени.

— Это правда, — ответила я, чувствуя, как пересыхает в горле, как язык становится шершавым, как наждачная бумага, и отказывается мне подчиняться. — У меня нет парня.

— Это неправда. — Он наклонился еще ближе — не знаю, как это вообще было возможно, потому что казалось, что ближе уже некуда, — и его губы почти касались моих, и я ощущала их тепло, их близость, как физическую силу. — Это самая большая ложь, которую я когда-либо слышал. Потому что я здесь. Я стою перед тобой. И я никуда не уйду. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.