Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 206 – Мария Соник

Райан резко повернулся к нему — так резко, что вино плеснулось через край бокала и алыми каплями упало на каминную плиту.

— Что?

— Плевать, — повторил Лайам, и в его голосе наконец зазвенела сталь, настоящая боевая сталь, та, что слышалась на дуэлях. — На желание. На победу. На все, что ты можешь потребовать, если я проиграю. Хочешь моего гнедого жеребца? Забирай. Хочешь коллекционные клинки из Арагона? Они твои. Хочешь, чтобы я прошел голым через главный зал Академии? Да хоть сейчас. Мне плевать. Я просто хочу, чтобы она была моей. Не на месяц — что за дурацкое условие, месяц? Не на год. Не до бала. Навсегда, Райан. Понимаешь? Я хочу просыпаться рядом с ней. Хочу видеть ее улыбку каждое утро. Хочу, чтобы она смотрела на меня не как на врага, не как на друга брата, не как на надоедливого ученика, которому нужно объяснять очевидные вещи. Я хочу, чтобы она смотрела на меня так, как я смотрю на нее — с трепетом, с обожанием, с абсолютной уверенностью, что это — навсегда.

В комнате повисла тишина. Густая, вязкая, звенящая. Так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в камине и как где-то далеко, в недрах дома, смеются Монтгомери. Райан долго молчал. Его глаза — темные, почти черные сейчас, без обычной насмешливой искорки — изучали лицо Лайама. Искали ложь. Искали привычную ухмылку, искали намек на шутку, на игру, на то, что все это — очередной розыгрыш. И не находили. Потому что прежнего Лайама больше не было. Не было того беззаботного повесы, для которого весь мир был игровой площадкой. Был другой — тот, который стоял сейчас перед ним с открытым забралом, с обнаженным сердцем, готовый принять любой удар.

— Ты серьезно, — сказал Райан. Это был даже не вопрос. Утверждение. Приговор.

— Серьезнее, чем когда-либо в жизни. Серьезнее, чем на выпускном экзамене. Серьезнее, чем на той дуэли с Маркусом, когда он едва не отсек мне руку. Серьезнее некуда.

— И что ты будешь делать? — голос Райана звучал глухо, но в нем уже не было злости. Только усталость. И что-то еще — что-то похожее на… понимание?

Лайам снова посмотрел в окно. Там, за стеклом, в осеннем саду, среди голых ветвей и ворохов мертвых листьев, мелькнул силуэт. Эйра. Она шла по главной аллее, кутаясь в легкую шаль, совершенно не подходящую для такой промозглой погоды, и ветер играл с выбившимися из строгой прически прядями, бросал их ей в лицо, трепал подол нежно-розового платья — того самого, которое она явно ненавидела, которое леди Тайл заставила ее надеть сегодня, потому что розовый «так идет к ее глазам». Эйра была прекрасна. Всегда была прекрасна — с того самого первого дня, когда Лайам увидел ее, семнадцатилетнюю, испуганную, сжимающую книги у груди. Но сейчас, в этом холодном саду, в этом дурацком платье, с этой дурацкой шалью, одна, под серым безжалостным небом — она была прекрасна так, что у Лайама перехватывало дыхание. Физически. Буквально. Как будто кто-то ударил его под дых.

— Я буду ждать, — сказал Лайам, и слова падали тяжело, как камни в воду. — Я ждал много лет, Райан. Все это время я только и мог, что смотреть на нее издалека. Я наблюдал, как она взрослеет, как превращается из испуганной девчонки в сильного мага, в женщину, которая способна разрушить меня одним взглядом. Я ждал долго — подожду еще. Год, два, десять — неважно. Но я не отступлю. И если ты захочешь меня остановить…