Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 170 – Мария Соник

Сердце… О боги, сердце! Оно не билось — оно колотилось, гремело, грохотало где-то у самого основания горла, в яремной ямке, пульсируя так, что я чувствовала этот бешеный ритм даже кончиками пальцев, впившихся в скомканную простыню. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять этот внутренний шторм, и почувствовала сквозь тонкую ткань ночной рубашки, как кожа пылает. Она горела. По телу, от самой макушки, от корней волос до самых пят, разливалось то самое, предательское, вязкое, как патока, тепло. То, от которого щеки вспыхивают алым, а колени становятся ватными, непослушными, будто из них разом вынули все кости.

За окном медленно, лениво, словно нехотя, занимался рассвет. Небо только-только начинало окрашиваться в нежнейшие, пастельные тона — от бледно-розового, как лепестки яблони, до полупрозрачного золотистого у самого горизонта. Робкие лучи, еще не набравшие силу, просачивались сквозь неплотно задернутые шторы, и комната тонула в зыбком, призрачном утреннем полумраке, где все предметы теряли четкость и казались лишь размытыми тенями. На спинке кровати Миры, прямо напротив меня, нахохлившись и превратившись в пушистый серый шар с длинным хвостом, спал Архимед. Мой верный, мой ворчливый, мой вечно всем недовольный фамильяр. Он спрятал клюв под крыло и тихо, мерно посапывал, абсолютно безмятежный в своей птичьей уверенности, что мир стоит на месте и ничего экстраординарного не происходит. Сама Мира, уткнувшись лицом в подушку, дышала глубоко и ровно, и золотистая прядь волос прилипла к ее щеке.

Всё было как обычно. До боли, до зубного скрежета, до крика обычно. Кроме одного. Мне снова приснился он.

Я села на кровати. Движение вышло резким, почти механическим, как у сломанной куклы, которую дернули за ниточку. Продолжая прижимать ладонь к груди — туда, где всё еще металось загнанной птицей сердце, — я уставилась в стену прямо перед собой. Невидящим взглядом. Мои глаза были широко распахнуты, но я не видела ни выцветших обоев, ни трещинки, змеящейся от потолка к окну. Перед моим внутренним взором всё еще стоял он. Его глаза. Его губы. Его руки.

Сон был ярким. Нет, не так. Сон был чудовищно, пугающе, до дрожи реальным. Таким реальным, что я до сих пор — вот прямо сейчас, сидя на своей кровати в холодной комнате, — ощущала фантомные прикосновения. Я чувствовала его ладони на своей спине, помнила каждое движение его пальцев, как они скользнули вверх по позвоночнику, зарывшись в волосы на затылке. Я чувствовала его губы на своих губах — теплые, мягкие, но настойчивые, требовательные, словно он пил меня, умирая от жажды. Я чувствовала биение его сердца под своей щекой — мощное, частое, отдающееся эхом в моих собственных ребрах. Я чувствовала запах. Тот самый, сводящий с ума, запах — смесь мяты, свежего горного ветра и чего-то неуловимо электрического, как воздух после грозы. Озона. Молний. Тепло его кожи обжигало даже сейчас, когда я проснулась. Я помнила, как подогнулись мои колени, как мир качнулся и поплыл, когда он притянул меня ближе, вплотную, стирая все мыслимые и немыслимые границы между нашими телами.

Это был тот самый поцелуй. Тот, что случился вчера. На дороге, после практики. Когда воздух пах пылью и полынью, а заходящее солнце окрашивало всё в драматический багрянец. Только во сне всё было иначе. Во сне поцелуй длился бесконечно, растягиваясь в вечность, наполняя каждую клеточку моего тела огнем. И, что было самым ужасным, самым немыслимым, самым сокрушительным, — во сне я не отскакивала от него. Я не кричала, не возмущалась, не выставляла вперед руки, защищаясь от этого наваждения. Я не требовала объяснений. Я просто стояла, замерев, и позволяла ему целовать себя. Позволяла его языку скользнуть по моей нижней губе, позволяла его рукам сжаться на моей талии с такой силой, что наверняка останутся синяки. И, да помилуют меня Древние, я целовала его в ответ. С такой же всепоглощающей жадностью. С таким же диким, неукротимым голодом, будто это был мой последний глоток воздуха перед тем, как захлебнуться.