Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 142 – Мария Соник

А теперь — ещё и это. Этот чёртов званый обед. Эта мерзкая сцена, которую она описала ему срывающимся от едва сдерживаемых слёз голосом, пока он сидел истуканом и смотрел на её красные глаза, чувствуя, как в груди разгорается ад. Этот напыщенный павлин с дурацким моноклем, который посмел сделать ей предложение. Предложение! Эйре! Словно она была ценным призовым экспонатом, антикварной статуэткой, лошадью чистейших кровей, которую можно приобрести за хороший послужной список и толстый кошелёк. Словно её гениальный ум, её душа, её смех — всё то, что делало её Эйрой, — не имело значения.

Лайам знал Корнелиуса Монтгомери. Знал до отвращения хорошо. Их семьи десятилетиями вращались в одних кругах, их отцы когда-то вели совместные торговые дела, пока не рассорились в пух и прах из-за спорного пограничного надела с источником, и эта история была грязной и тёмной. Корнелиус с детства был никчёмным. Избалованным до звериной жестокости, трусливым, когда не чувствовал за спиной власти отцовских денег. Он никогда в жизни не дрался сам — Лайам сам был тому свидетелем в пансионе: когда Корнелиуса задирали, он тут же с воем бежал за спинами охранников, приставленных его папашей, и оттуда, из безопасного укрытия, натравливал их на обидчиков. Жалкий, лоснящийся от самодовольства слизняк, не способный даже простейший бытовой конструкт сплести без ошибки. И этот человек считал, что достоин Эйры? Этой силы, этого света, этой женщины, ради одного волоска с головы которой Лайам, не задумываясь, вырвал бы сердце из груди любого, кто ей угрожал?

Стул грохнул о каменный пол так, что эхо прокатилось под сводами, как раскат грома. Тяжёлое дубовое сиденье с вырезанными на спинке рунами отлетело назад, ударилось о край книжного стеллажа, и несколько фолиантов с глухим шорохом обрушились вниз, но Лайам даже не обернулся. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках огненным молотом. Ярость, которую он душил весь этот чёртов вечер — с того самого момента, как она вошла в библиотеку с заплаканными, покрасневшими глазами и неестественно прямой спиной, — рвалась наружу, требуя выхода, действия, крови. Весь его вымученный самоконтроль, всё это жалкое «держать лицо», пока он слушал её прерывистый рассказ о том, как Корнелиус с его матерью-стервой обсуждали её словно племенную кобылу, — всё полетело к дьяволу. Он не мог больше ждать. Не мог усидеть на месте, пока этот выродок, наверняка, заливает вином свою победу в каком-нибудь дорогом кабаке, даже не догадываясь, что его жизнь только что пошла под откос.

Лайам знал, где его искать. «Золотой Фазан» на Аристократической аллее — помпезное, сияющее позолотой логово для богатых бездельников и папенькиных сынков, где они купались в собственном тщеславии, обсуждая мнимые подвиги и меряясь толщиной кошельков. Корнелиус был там завсегдатаем. Каждый вечер. Ровно в девять. Он встряхнул плечами, рывком накинул на плечи тяжёлый дорожный плащ из тёмно-синего сукна, подбитого у горла серебристым мехом и расшитого по вороту серебряной же нитью — знак его факультета, его принадлежности к Боевому Корпусу, — и проверил амулеты на запястьях. Это было машинальное, въевшееся в кровь движение боевого мага. Три тонких кожаных браслета, инкрустированных тускло мерцающими камнями. Защита, силовой импульс, захват. Нет, магию он пускать в ход не собирался. Это было бы слишком чисто, слишком безлико для того, что он намеревался сделать. Но ощущение привычной тяжести на руках придавало спокойной уверенности. Вышел он не просто, а выбросил себя из библиотеки — шаги его гулко впечатывались в каменные плиты коридора, и редкие встречные студенты шарахались к стенам, ощущая исходящие от него волны концентрированной угрозы.