Книга Волчья ягодка, страница 96 – Виктория Рогозина

Глеб взъерошил волосы, будто хотел стереть с себя тревогу, и шумно выдохнул, собираясь с духом. Взгляд метался, дыхание сбивалось — и наконец он признался, глухо, будто слова давались с трудом:

— Да, я подключился к твоему ноутбуку.

Он запнулся, будто ожидал, что я сразу вспыхну, но, видя моё молчание, продолжил:

— Я... хотел собрать компромат на Волкова. Понимаешь, он удерживал тебя силой, я думал… если найду доказательства, смогу заставить его отстать.

Я покачала головой, не зная, то ли рассмеяться, то ли пожалеть его.

— Что была за история со сливом, Глеб? — спросила я спокойно, без обвинений, но с таким холодом, что он заметно дёрнулся.

Он сглотнул, отвёл глаза и, глядя в сторону, сказал:

— Это… глупость. Я тогда приревновал. Она играла мной, смеялась, а я... решил отомстить. Выложил её переписку и… меня занесло. Думал, так станет легче. А потом понял, что просто повёлся на эмоции. Поступил не по-мужски.

Слова срывались с его губ рваными, неровными кусками — будто он сам ненавидел себя за то, что говорит.

Я выдохнула и сказала тихо, но твёрдо:

— Не нужно за мной следить. У меня всё нормально.

Он поднял глаза, полные беспомощности и чего-то почти искреннего страха:

— Ты не знаешь Волкова, — сказал он, сжимая кулаки. — Если Феликсу что-то не понравится — он тебя в бетон закатает.

Я смотрела на него, и откуда-то изнутри поднималось странное спокойствие. Ни страха, ни удивления — только усталость.

— Это уже моя проблема, Глеб, — ответила я тихо. — Только моя.

Я медленно развернулась и вернулась к столу, чувствуя, как в груди ещё долго стучит чужая исповедь. Ратмир уселся поудобнее, хищная усмешка так и висела на лице; он отбросил волосы и лениво спросил:

— Ну что, чего хотел наш компьютерный гений?

Я только чуть хмуро ответила, откидывая чашку на блюдце:

— Анекдот несмешной рассказал.

Слова прозвучали коротко, почти сухо, но в них не было ни защиты, ни паники — лишь ледяная дистанция, которую я сама себе нарисовала.

Мы вернулись к разговору о повседневном: курсовая, дедлайн, пара открытых тем, но в голове всё равно вертелась одна мысль — Волков. Он не солгал; в этом я убедилась как-то сразу и бесспорно. У него был тот редкий вид правды, который не требует объяснений: либо он говорит — либо молчит; и в обоих случаях в его тишине слышится больше, чем в словах многих. Это вызывало одновременно раздражение и какую-то странную уверенность — будто мир вокруг наконец получил опору.

Оксана глянула на меня через очки, мягко и по-дружески, и спросила, всё ли в порядке. Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была правдоподобной:

— Просто устала, — ответила я.

Она кивнула, в её взгляде — понимание, без вопросов, без советов, только тихая поддержка. Это было важно. Я сделала глубокий вдох, выпрямилась в кресле и, глядя на своих новых — ещё не совсем проверенных — спутников жизни в университете, почувствовала, что, несмотря на шум слухов и угроз, у меня появляется пространство, где можно дышать и выбирать.

— Ты сегодня какая-то задумчивая. Что-то случилось? — голос Волкова прозвучал спокойно, но с тем лёгким оттенком настороженности, который я уже научилась различать. Он сидел напротив, освещённый мягким светом лампы над столом, лениво вертел в руках вилку, будто прислушивался не столько к моим словам, сколько к паузам между ними.